Il Novellino

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Il Novellino » Minuta » "Жизнь коротка, искусство бесконечно" - 3


"Жизнь коротка, искусство бесконечно" - 3

Сообщений 1 страница 20 из 20

1

Место: Рим. Время: год 1496, середина мая.
Действующие лица:
- Франческо Аллори - патриций, ведущий уединенный, почти затворнический образ жизни.
- Оттавио Коссо – молодой художник, приглашенный для работы в палаццо Аллори.
Мессер Франческо желает, чтобы живописец изобразил "портрет" его любимого пса.

Отредактировано Francesco Allori (10.01.2010 13:59:21)

0

2

Через четыре дня после памятного «театрального» ужина Франческо велел передать маэстро Оттавио, что желает, чтобы тот приступил к написанию «портрета» его любимого пса. Художник с иронией упомянул об этом в самом первом разговоре с хозяином палаццо, и Аллори сие показалось весьма удачной идеей. Однако, маэстро и представить себе не мог, что может крыться за этой просьбой.
Дни в палаццо текли спокойно и размеренно, ничего сверхъестественного не происходило. За исключением странных звуков, которые чуткое ухо могло услышать ночью: нечто похожее на собачий вой или скуление, женский умоляющий голос, резкий мужской смех, звон роняемой на пол посуды, быстрые шаги и вполне характерные звуки соития.
Сам хозяин все так же практически не появлялся перед гостем, за исключением редких совместных трапез, за которыми Аллори либо беседовал на общие темы, либо молчал. Иногда на лице его выражение меланхолии сменялось бледным подобием улыбки,  в эти моменты Аллори позволял себе шутить, впрочем, шутки хозяина гостеприимного дома почти всегда были едкими и мрачными, и касались того, что принято называть «святым». С особым цинизмом мессер Франческо отзывался о браке и семье, о родительских и сыновних обязанностях, о вере и любви. На все он имел взгляд довольно скептический, чего ни в коей мере не собирался скрывать. Эта прямолинейность суждений выглядела несколько вызывающе, однако, обстоятельство сие самого Франческо, казалось, не беспокоило. Богобоязненности в Аллори было примерно столько, сколько в убийце или блуднице, в совершенстве познавших свое мастерство.
Вечером слуга сообщил маэстро Оттавио, что Аллори желает видеть его. Как обычно в безупречно вежливой манере, с низким поклоном.

+1

3

Черноглазый Массино  учился держать в руках кисть и делать подмалевки,  поверх которых потом будут писаться картины. Дело не хитрое, но как любая работа требует определенной сноровки и понимая,  почему нужен тот или  иной цвет или переход.
Сам же Оттавио покидал мастерскую, лишь когда хозяин палаццо приглашал его к совместной трапезе.  Он находил Франческо интересным собеседником, но с расспросами не лез, и высказывания  его не оспаривал.  Разве что замечал, что у самого иной опыт.  Тем интереснее было пытаться понять точку зрения этого своеобразного человека.
«Вакх» был закончен. Герои картины были все же без масок и очень узнаваемы. Хотя  ценители канонов композиции едва ли бы нашли сюжет картины заслуживающим внимания.  Но Коссо это почти не волновало.
Слуга, передавший приглашение мессера Франческо застал художника за работой, и вынужден был немного подождать, пока мужчина переоденется. Оттавио  завел привычку  постоянно держать при себе перо, чернильницу и несколько листов, где бы не приходилось оказаться в этом доме, и сейчас не изменил этому правилу.
Когда же художник вошел в комнату, где предстояла очередная встреча с сероглазым аристократом,  на губах его играла тень приветливой улыбки.
- Вечер добрый, мессер Франческо, - поклон был легким - лишь данью формальности, - надеюсь, день прошел без особенных хлопот?  Мне передали, что Вы желали видеть меня.
Голос звучал тепло и спокойно, а в зеленоватых глазах плескалось выжидающее любопытство.

0

4

Аллори кивнул, отложил книгу, которую читал:
- Рад видеть Вас, маэстро, - приглашающий жест в сторону кресла напротив. Художник уже должен был привыкнуть к привычке Франческо не размениваться на формальности и говорить без излишне длинных вступлений, хотя она, конечно же, выглядела весьма странной.
Сам Аллори казался излишне возбужденным, хоть и всячески старался скрыть это состояние. Лихорадочный блеск  глаз выдавал его.
- Помните, Вы говорили о моем любимом псе? – острыми локтями мужчина оперся на подлокотники кресла, украшенного затейливой резьбой, сплел прохладные пальцы.
– Я решил, что Вам действительно необходимо его нарисовать, - последнее  было сказано утвердительным тоном, не терпящим возражений.
– Хотите вина?

Отредактировано Francesco Allori (10.01.2010 17:39:59)

0

5

Упоминание о собаке заставило художника улыбнуться, благо, что в этот момент, он садился  в кресло, и лицо было чуть опущено,  так что улыбка осталась скрыта в тени. И взглянул Оттавио на мессера Франческо серьезно и спокойно, обронив:
- Благодарю, не откажусь. У Вас отменное вино, мессер, - разумеется, раз речь зашла о том, что нужно рисовать, художник намерен был ограничиться парой глотков, - Ваши желания определяют то, что должно быть запечатлено, - добавил он, отмечая легкую оживленность в светлом взоре мужчины, -  и где мне нужно его рисовать? В доме, или на фоне дворовых построек?

0

6

В комнате царил мягкий, золотистый полумрак. Последние лучи заката да свет пары светильников составляли все скудное освещение. 
Между тем, очертания предметов не терялись в темноте, и по желанию можно было отыскать любой, если знать что где находится.
Через несколько часов майский вечер обернется бархатной ночью, благоуханной и нежной.
Франческо поднялся из кресла,  прошелся по комнате, взял кувшин и два кубка, которые наполнил самолично. Подойдя к художнику, один он протянул собеседнику, как будто разговаривал со старым приятелем, собратом по оружию, единомышленником.
Безмолвно отсалютовал, словно бы мучимый жаждой, сделал торопливый глоток:
- Полагаю, в доме будет лучше. Тут поймать Фоллетто гораздо легче, - мужчина пожал плечами. – Он иногда убегает…

Отредактировано Francesco Allori (10.01.2010 17:44:34)

0

7

Приняв кубок, Оттавио  задержал взгляд на лице собеседника, уже отметив блеск глаз за угольным росчерком ресниц.  Ему хотелось спросить у Аллори, хорошо ли тот себя чувствует, но вопрос был неуместен,  а потому художник  поднес кубок к губам, и пригубив  понимающе кивнул.
- Ну что ж… осталось только определиться, где именно мне предстоит рисовать  портрет вашего  Фоллетто, и можем приступать, - пальцы Оттавио ненавязчиво коснулись пояса над прикрепленной к нему серебряной чернильницей, украшенной черненым узором, - если же Вы желаете, чтобы я писал собаку с натуры, то нужно отправить за  Массино, он принесет мольберт и полотно.

0

8

- Вам, наверное, понадобится больше света, - вздохнул Франческо, устраивая бокал, где придется поблизости - едва ли не на самом краю небольшого столика. Поверх книги, которую недавно читал.
Мужчина быстро огляделся по сторонам.
– Да, прямо здесь. Сейчас, - подошел к двери, окликнул слугу, ожидавшего  снаружи, приказал тому звать помощника маэстро Оттавио, да побыстрее. И чтобы потом привели Фоллетто.
На мгновение, застыв у дверей, лицом к художнику, сложив руки за спиной, Аллори улыбнулся.  Так улыбаются мальчишки, задумавшие шалость или люди, которым только что в голову пришла по истине гениальная идея.

Отредактировано Francesco Allori (10.01.2010 18:25:44)

0

9

- Когда Вы так улыбаетесь, мессер, - не сдержался Оттавио, - мне становится немного не по себе.
Он отметил еще в первую встречу с Аллори, что тот предпочитает сумерки, и сейчас предположил, что если Франческо пожелает присутствовать во время сеанса живописи,  лишний свет ему будет неприятен, дипломатично заметил:
- Я еще не стар, чтобы мои глаза уставали от недостатка света, так что, думаю, трех-четырех свечей мне вполне хватит, особенно если поставить канделябр так, чтобы они освещали лишь полотно и краски.
Массино  пришел быстро. Заинтригованный, с блестящими от любопытства черными, как спелые маслины. глазами, он притащил не только трехногий мольберт и средних размеров доску, но и коробку с красками, висевшую на ремне, перекинутом через  костлявое плечо паренька. 
Он торопливо склонил голову в сторону мессера Франческо. Вещи которые он держал, делали крайне неудобными изъявления вежливости, а красноречия лишала робость в присутствии таинственного господина, которого юнец подозревал в чем-то совершенно ужасном, правда не определился пока в чем больше – в занятиях алхимией, или страшнейших ересях.
Слуга поздоровался,  отметив для себя, что вблизи ни на алхимика ни на еретика мессер Франческо похож не был. Но все же…
Деловито осмотревшись, Масисно и не дожидаясь приказов, выбрал в свободный угол, из которого удобно было бы рисовать любую часть комнаты, и поставил мольберт. Сгрузил на пол и грунтованную доску и коробку с кистями и красками.
- Я сам все сделаю, Массино, -  поднялся с кресла Оттавио. Слишком явный интерес парнишки к делам и личности Аллори художнику не нравился, а потому он торопливым  жестом указал в сторону двери, - можешь идти.
Юноша насупился.  Бросил любопытный взгляд на владельца палаццо, и задержался у двери, словно хотел что-то спросить. Не решился, и  тихонько вышел.

Отредактировано Ottavio Cosso (10.01.2010 18:55:44)

0

10

Франческо Аллори мысли читать не умел, но его наблюдательности хватило для того, чтобы понять, что парень в услужении художника недолюбливает и побаивается его. Словно бы назло хозяин палаццо одарил молодого человека оценивающим взглядом, от которого тому, по меньшей мере, могло стать неприятно, по большей – не по себе.
Когда слуга удалился, Франческо сам перенес поближе к мольберту светильник.
Через какое-то время, после того как стихли за дверью шаги, послышались другие звуки. Приглушенное скуление и рычание, возня, словно бы по полу волокли что-то тяжелое, скрежет когтей, приглушенная ругань.
Затем дверь с толчком распахнулась и большой, странного вида зверь бросился прямиком к креслу, в котором к тому времени устроился Франческо. Встав на задние лапы, пес оперся передними о колени хозяина, пытаясь дотянуться до приподнятых рук.  Аллори похлопал животное по холке и негромко проговорил:
- Опять вырвался, негодник.
У любого нормального человека от вида этого «животного» зашевелились  бы волосы на голове. Около метра в холке он представлял собой изуродованного от рождения человека, который, из-за неправильного строения хребта и конечностей мог передвигаться разве что на четвереньках. Лицо напоминало плоскую звериную морду, нос был вдавлен в череп, кожа плотно облегала лицевые кости, словно бы ее натянули на барабан. Тело «зверя» было бледным и абсолютно лишенным волос. Но даже не эта совокупность уродств пугала больше всего, а большие, карие, абсолютно разумные человеческие глаза. Присев на четвереньки, «пес» обернулся и взглянул на художника. Открылся утыканный кривыми зубами рот, и совершенно по-собачьи вывалился несоразмерно длинный язык.

+1

11

С каждым воспоминанием о вечере, на котором юный Вакх одаривал смертных безумием,  Оттавио  все спокойнее и спокойнее воспринимал прошедшее,  определив для себя в какой-то миг, что понимание того особого мирка, который был создан за стенами этого палаццо волей сероглазого мистификатора – это обязательная часть работы.
Если отказаться от необходимости понять и принять происходящее здесь  как есть, без попыток судить  обычными мерками, то проще уж сразу покаянно сказать Аллори, что работу продолжить художник не сможет.
Но музе в комнате отведенной подл мастерскую было хорошо… и сам художник чувствовал странное вдохновение и легкость,  столь важные в работе.  Франческо был любезен даже в таких мелочах, как помощь в том, чтобы быстро организовать место для работы, и… интересен.
А потому…
В первые мгновения, когда  живописец увидел, бросившееся к Франческо создание, его лицо исказила гримаса отвращения. Пальцы, лежавшие поверх доски, которую художник только поставил на мольберт, дрогнули. Но понимание к какому виду из тварей господних принадлежит  это изощренно изуродованное существо, вызвали у художника острый приступ жалости.
«Господи Иисусе, неужели возможно, чтобы претерпев такое, человек остался жив?»
Когда карие глаза питомца мессера Франческо  встретились с полным изумления и жалости взглядом живописца,  лицо художника было удивленным и растерянным.
- Значит вот он каков, ваш Фоллето? – слова  были едва слышны.
Вспомнились ночные звуки, нашептывавшие  возвращавшемуся из сада художнику о том, что с наступлением темноты в палаццо начинается своя жизнь. И хотя женский голос был не более разборчив, чем собачье поскуливание,  а сами звуки приглушены стенами и дверьми, но все же они оставались достаточно явственными, чтобы воображение человека искушенного могло нарисовать определенные картины происходящего.  И  если, предполагая, что какая-то из дам, привычных к играм Аллори могла найти удовольствие в случке с кобелем, Оттавио просто  чувствовал себя неискушенным тринадцатилетним мальчишкой, украдкой подглядевшим за переодевающейся сестрой, то сейчас, поняв, что именно  представлял собой пес, художник осознал, что может считать себя человеком, поистине, невинным.
-  И как прикажете изобразить его? – голос по прежнему был тих, а слова Оттавио произносил медленно – самообладание давалось художнику не просто, - у Ваших ног, мессер?

0

12

Узкая ладонь мужчины опустилась на лысую голову Фоллетто, успокаивающе поглаживая. Франческо был бережен и нежен. Так глядят детей или дорогих сердцу людей. На шее у питомца Аллори красовался  ошейник. Несмотря на жутковатый вид «пес» не выглядел измученным или забитым. Опустив голову к полу, неотрывно глядя на художника, Фоллетто сделал несколько осторожных, скользящих шагов в его сторону.
- Я подобрал его пять лет назад, - сообщил Франческо. – Перед Вами дитя человеческое, маэстро Оттавио. Таким пустила его на свет мать. Оборванцы, среди которых он родился, водили его на веревке и показывали за деньги, уверяя, что это самый настоящий демон. Поначалу я думал, что он слабоумен, но оказалось что это не так. Он различает речь, понимает, что ему говорят, не путает греческий с латынью, имеет пристрастие к Гомеру, может считать и… пишет, зажав в зубах перо. Однако, не любит и не приемлет никакой одежды. Его малый рост и спина не позволяют ему передвигаться привычным нам с Вами образом, но он довольно быстр, и игрив, когда у него есть на то настроение, - теперь улыбка Аллори имела горький оттенок.
- Правда, порой он убегает, чем досаждает всем домашним, и тогда его приходится ловить. Впрочем, мой друг не злокознен и никому не причинил вреда. Не причинит его и Вам.
Сделав еще несколько шагов к маэстро Оттавио, Фоллетто вновь присел, задрав сплющенную голову. Темные, острые глаза следили за каждым движением художника.
- Скажите как ему лучше сесть, и он выполнит Вашу просьбу. Не у моих ног, - вздохнул хозяин палаццо.

Отредактировано Francesco Allori (10.01.2010 20:14:35)

0

13

Рассказ Франческо о судьбе  и достоинствах  Фоллето вызвал у художника лишь горькую улыбку. Чтобы уметь  изображать тело, нужно быть очень наблюдательным и понимать, как именно устроено человеческое тело, как соединены суставы и расположены кости.  Нет, конечно, Коссо не покупал у кладбищенских сторожей свежие трупы, не вскрывал мертвых, чтобы изучать анатомию – он учился, рисуя с натуры детей и женщин.  Но о том, что беременные женщины с малых сроков перетягивают животы, чтобы потом продавать детей уродов  балаганщикам, был осведомлен. И о том, что для некоторых такие дела – доходный промысел – тоже.
- Хотел бы я узнать, смогла ли бы  его мать поклясться на распятии, что Фоллето родился таким только по воле Божьей, и она не утягивалась,  нарочно ли, или чтобы скрыть беременность.
Художник открыл коробочку с углями, и, держа в пальцах  небольшой заостренный кусочек,  жестом указал вперед, обозначая пространство  в центре комнаты.
- Ну что ж, Фоллето, - улыбка тронула лишь губы,  глаза были строгими и печальными, - устраивайся как тебе удобно, и смотри вот сюда, - пальцы, сжимавшие уголь, коснулись левого верхнего угла доски, - тебе придется  посидеть неподвижно часа два. Но если понадобится размяться, то просто дай знать.
Прежде чем приступить к рисунку, Оттавио посмотрел на того, чьей причудой было пожелать серию картин. Смотрел задумчиво, но словно сквозь Франческо.  Но мысли и вопросы остались невысказанными и художник впился взглядом в создание, хоть и выношенное чревом одной из дочерей Евы, но столь  не похожее на человека, что даже воображение живописца не могло представить, каким бы был Фоллето, если бы Господь пожелал сотворить вдруг  чудо и перекроил это изуродованное тело, выровняв позвоночник,  и конечности,  выправив хрящи и кости лица.

0

14

- Увы, мне о том ничего не известно, - взяв со стола кубок, Аллори сделал глоток вина и откинулся на спинку кресла. Закинул одну согнутую в колене ногу на другую. Оперся подбородком о ладонь.
– Наверняка он не крещен, да и кто возьмется признать в нем что-то большее, чем просто несуразное произведение Творца?
«Зверь» подошел к художнику вплотную, безмолвно ткнулся мужчине в ногу, после чего руки и стопы, более похожие на звериные лапы, засеменили по полу. Фоллетто переместился туда, где, по его мнению,  было лучше всего. Сел, устраиваясь поудобнее, немного поворчал. Чем-то это ворчание отдаленно напоминало речь, только слова едва ли можно было разобрать.
Франческо остался в кресле, взяв на себя роль наблюдателя.
По мнению Аллори жизнь являла собой не только блеск античной красоты, но и куда более неприглядные картины. Но никто из живописцев не возьмется рисовать уличного уродца, выдаваемого кучкой голодьбы за исчадье ада.  Разве что втайне…
Однако, маэстро Оттавио, похоже, понял подоплеку этого дела.
Фоллетто почесал правый бок, шумно выдохнул воздух. Человек – пес чуть приподнял голову, глядя туда, куда указал художник и замер, словно каменный истукан.

0

15

Уголь оставлял  ровный тонкий след на коричневатой с блеклыми палевыми разводами  поверхности полотна. В цветных грунтах не было ни особенного смысла, ни какого-то мастерского секрета.  Первый слой краски обычно тускнеет, впитываясь в основу, но высыхая, потом не дает гаснуть цветам второго, основного  слоя.  Опять же краски остаются после любого сеанса живописи,  и, как не закрывай  деревянные  или керамические баночки, высыхают – так что изводить  их остатки, размазывая на грунтованное полотно – самое простое и разумное решение.
Рука у Оттавио была поставлена хорошо. И вспомогательные линии, размечающие  основные пропорции искореженного прихотью природы тела были едва нанесены.  Художник, погруженный в работу, перестал думать о Фоллето, как о живом создании, жалея лишь, что мессер Франческо отказался  от идеи, чтобы его ноги оказались частью картины.
- Неужели Вы приютили Фоллето только из христианского милосердия, ваша милость? – поинтересовался живописец минут через десять, когда основной контур тела был очерчен, и встала необходимость прорисовки  уродливого лица человека-пса.
Вздохнул,  штрихами намечая тени глазных впадин, и глядя сейчас в разумные человечьи глаза модели.
- Жаль, что Фолетто не может сам рассказать о том, как оказался у Вас, - добавил он, словно извиняясь перед питомцем Аллори за то, что не обращается напрямую к нему.
Краткое упоминание о том, что прежними «хозяевами» Фолетто были уличные оборвыши, показывавшие диковинку за деньги никак не объясняло, что же именно нашел утонченный аристократ в этом уродце.

+1

16

Взгляд Франческо скользил от лица художника к фигуре Фоллетто. Внимательный, изучающий, теперь далеко не веселый. Следом за необычайным возбуждением вновь пришла апатия. Так, словно бы он внезапно устал и выдохся. Красивое лицо приобрело стылость черт, став почти неподвижным.
- Милосердие? – переспросил Аллори и покачал головой, лицо его на мгновение исказилось в усмешке. – Нет, здравый смысл. Милосердие, маэстро Оттавио, оставим для тех, кто его проповедует. Говорит одно, а делает другое. А здравый смысл иногда подсказывает, что лучше поступить так, а не иначе. Если бы у Вас была возможность освободить его, разве бы Вы прошли мимо? Можно было бы, конечно, отдать его в монастырский приют, но там он получал бы скудную пищу и палки, и кто знает не использовали бы его в качестве устрашения суеверных там? – светлые глаза Франческо сузились.
– Конечно, я не склонен подбирать с улицы всех, кого увижу, но Фоллетто отчего-то тронул меня. И, представив себя на его месте, я содрогнулся. Человеку свойственно трястись за свою шкуру и опасаться за благополучие. И я не исключение. Вы ведь тоже не можете равнодушно смотреть в эти глаза, не правда ли? – выдержав паузу Аллори перевел взгляд на человека-пса и негромко сказал:
- Прости, что причиняем тебе неудобства, Фоллетто. 
Тот не шевельнулся. Хорошо понявший наказ художника, он теперь исправно и со всем старанием исполнял его, даже не переводя на двух мужчин глаз.

Отредактировано Francesco Allori (11.01.2010 10:22:30)

0

17

Глаза художника были сейчас нефритово-зелеными, холодными и блеклыми.  Сознательно угашенные эмоции все же давали себя знать. Но все они: и жалость к изувеченному человеку, и ярость на несправедливость судьбы (а когда эта дама была справедлива?) да  желание оставить, наконец, в стороне любезность и встряхнуть за плечи Франческо, да так, чтобы распалась на куски красивая маска,  слетела теплая, лишенная снобизма светскость и этот человек хоть на минуту стал самим собой.
- Я не прошел бы мимо, - губы живописца тронула улыбка, правда циничная, - я сделал бы Фоллето знаменитым, богатым и….
Оттавио вспомнил свою скучающую возлюбленную и ее мужа, жадного до показных развлечений. Шутов, которые были жалки, а не смешны, разряженный в бархат уродцев, состоящих в свите знатных особ, с коими приходилось встречаться,  рисуя  ангелов в залах их дворцов и признал, -… несчастным.
Прорисовка была закончена, художник отметил  расположение теней,  а после кивнул позирующему.
- Отдохни пока, но запомни, как сидел,  скоро я попрошу тебя снова занять это место.
В приватной обстановке он не считал нужным держать модель, когда нужно было уделить внимание интерьеру.
Линии ложились на полотно быстро, уверенно. Эмоции, внешне почти незаметные, выплескивались в работе, а потому художник был немногословен.
- И все же Вы помогли ближнему, мессер Франческо, - отстранено произнес он, вернувшись к фразе Аллори, на которую не ответил сразу, - неважно из каких побуждений делается добро, если это… добро.

Отредактировано Ottavio Cosso (11.01.2010 11:57:15)

0

18

- Что считать добром, а что злом? – пожал плечами Аллори, жестом подозвал к себе Фоллетто. Тот подошел к креслу, и Франческо протянул ему свой кубок, предлагая выпить.
Чуть выпрямившись, человек-пес обхватил странными руками кубок и, держась на полусогнутых ногах, стал аккуратно пить, как мог.
- Кто-то считает, что благо есть в страдальческом искуплении грехов. Как своих, так и чужих. Что же до богатства… Куда уж больше несчастий, - мужчина покачал головой, забрал кубок у Фоллетто.
- Мы с ним равны, - он кивнул на «зверя». - Фоллетто страдает от изъянов тела. Я – от изъянов души. Это дает нам право понимать друг друга без слов и… творить что угодно.
На этот раз ни скептической усмешки, ни вызова, ни яростной злобы, ни страдальческих или тем более театральных интонаций, не было. Франческо говорил негромко, спокойно, взвешенно.
Фоллетто принялся кружить вокруг художника, принюхиваясь, вернулся к креслу хозяина палаццо, а потом улегся прямо на полу, по-собачьи положив изуродованную голову на «лапы».

Отредактировано Francesco Allori (11.01.2010 12:14:09)

0

19

Они смотрелись гротескно и изящно рядом – утонченный красивый мужчина, протягивающий кубок уродливому созданию, столь похожему на животное, что живописцу казалось неестественным, что пупырчатый стебелек заметно выпирающего позвоночника не продолжается голый истончающимся безволосым хвостом.
Если бы Оттавио писал эту сцену, то он бы разделил композиционно картину на две части, бросив по диагонали поток света так, чтобы искореженное тело маленького чудовища можно было показать во всей красе, а мужчина, черты которого можно было воплощать в ликах святых и ангелов,  оставался в багровых  сумерках, созданных красными витражами в окнах и общим тоном вымышленного интерьера.
- И что же вы можете творить такого, чтобы содеянное могло быть объяснено лишь изъянами?
Краски были открыты, баночка с льняным маслом – тоже, и одна из самых крупных кистей уже начала свой танец по доске,  вылепляя фигуру Фолетто из сепийных светлых и темных пятен, поверх которых потом  лягут лессировками новые слои краски, проявятся детали – решетка обтянутых кожей ребер, и линия подбородка, пока намеченные лишь уверенными темными мазками.

0

20

Как он мог объяснить словами, что ослепительные цвета, красный и белый, порой не давали ему покоя?
Как мог рассказать о том, что солнечный свет вызывал безумную боль, при этом не причиняя видимого вреда?
И стоило ли рассказывать о безудержной ярости, которая разгоралась ревущим пламенем, превращающим в пустыню все, что находилось вокруг?
Не стоило, ибо у каждого, даже самого смелого, откровения есть предел.
Тщательно и внимательно писал маэстро Оттавио образ домашнего уродца мессера Франческо. 
Возьмись Аллори перечислять признаки душевной болезни, это выглядело бы хвастовством или пустым бахвальством, к которым он склонен не был.
Полбеды, если безумец не знает о своем безумии. Франческо знал и, возможно, в какой-то мере недугом этим пользовался, как некоторые выставляют страшные язвы для того, чтобы люди взглянули на них и, устыдившись, задумались. Однако, не сегодня следовало обнажать изнанку души.
Вместо ответа мужчина чуть склонил голову и улыбнулся, то ли смущаясь, то ли скрывая за улыбкой мысли.  Вопрос маэстро Оттавио так и остался без ответа.
В следующий момент, когда Аллори поднял глаза, взгляд его устремился на руку художника, затем на Фоллетто, к которому он через мгновение склонился, чтобы поцеловать уродца в щеку.
«Ты мой дух, я твое тело».
Римский вечер в стенах странного, полупустого дома Аллори плавно переходил в ночь.

0


Вы здесь » Il Novellino » Minuta » "Жизнь коротка, искусство бесконечно" - 3