Il Novellino

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Il Novellino » Minuta » "Жизнь коротка, искусство бесконечно" - 4


"Жизнь коротка, искусство бесконечно" - 4

Сообщений 1 страница 15 из 15

1

Место: Рим. Время: год 1496, середина мая.
Действующие лица:
- Франческо Аллори - патриций, ведущий уединенный, почти затворнический образ жизни.
- Оттавио Коссо – молодой художник, приглашенный для работы в палаццо Аллори.
Некое трагическое происшествие становится причиной еще одной странной  просьбы хозяина палаццо.

0

2

Жизнь в этом странном тихом, но гостеприимном доме текла своим чередом. Безмолвные и бесшумные суетились слуги. Будто сами собой делались хозяйственные дела. Иногда нет-нет,  да пробежит мимо художника молодая кухарка или прачка, улыбнется озорно, да побежит дальше развешивать белье или драить котел. 
Однако, последующие странности не заставили себя долго ждать.
Майский полдень в доме Аллори разорвал истошный женский крик. Несчастье случилось, как и положено ему, неожиданно. Домочадцы высыпали во внутренний двор, ругаясь и причитая, глядели на распластанную на каменных плитах девицу, которой хватило смелости или отчаяния взобраться на крышу и сверзиться вниз. Расшиблась насмерть. Лежала на земле со свернутой набок шеей, широко раскрытыми глазами, раскинув руки, как птица крылья.  Светлые волосы от крови стали красными.
Тело девицы завернули в полотно, снесли в пустую комнату в одной из хозяйственных построек. Позвали Франческо.  Тот вышел часа через два, спокойный и равнодушный, как ни в чем не бывало, будто произошло событие обыденное и ничем непримечательное. Глядел на самоубийцу, коей едва ли исполнилось шестнадцать лет, стоял долго неподвижно, будто о чем-то размышляя.
Наконец вымолвил короткие распоряжения относительно подготовки к погребению. Священника не тсали звать. Упреки лишний раз слушать незачем. А после ушел, не говоря ни слова. Заперся в покоях, к вечеру послал слугу за художником, однако же причину просьбы не объяснил.

Отредактировано Francesco Allori (22.01.2010 20:02:21)

+1

3

Муза, убедившая Оттавио принять этот странный заказ переселилиась в импровизированную мастерскую, но изменилась, и из игривой пышногрудой улыбчивой девицы, какой рисовало ее воображение маэстро стала чахоточно бледной с лихорадочно блестящими глазами и заострившимися, как у покойницы, чертами лица…
Лилейно-белая кожа ее чуть оживлялась теплыми отсветами пламенных волос, рассыпавшихся небрежно по плечам  и спине. Муза была больна.  С упоением пила она запахи и звуки этого дома, тайны изящного и холодного господина Аллори, домыслы и предположения Массино – и потом обрушивала на художника череду образов и мыслей.
Законченный портрет Фоллето  стоял у стены, на другом полотне скалились в смехе две отдыхающие  на лавке служанки, а на столе, лежала разделочная доска, ножи и три свежеубитых крысы на чистой тряпице из небеленого льна.
Так их и увидел художник однажды – всего на мгновение, пока слуга, подтащивший ведро с помоями, не смахнул трупики грызунов в ведро и не унес в выгребную яму.
Писал Коссо и сад позади дома – старую скульптуру античной девы, у которой была отколота половина лица, и от того особенно жуткой казалась улыбка  и ясный взгляд оставшегося глаза.
Сеточка трещин «старила» нежное лицо, а алые сумерки, окутывавшие белую фигуру скрывали очертания деревьев. Подле скульптуры сидел, обхватив колени руками и склонив голову юноша…
Картина была не дописана – белые нарциссы были только намечены и не выписаны с должной тщательностью – Оттавио передумал, однако  еще не решался заменить мрачные цветы не менее мрачными костями – решетками ребер, присыпанных землей, мелкой галечной россыпью пальцевых фаланг… это было лишь в замысле.
По дому художник бродил часто, непременно с бумагой и пером, или устраивался основательно и делал зарисовки сангиной и углем.
И когда выскочил на улицу, услышав крик,  машинально схватил стопку бумаги, и карандаш, которыми прежде почти не пользовался, предпочитая перо, но теперь оценил удобство этого инструмента для быстрых набросков.
Распятое на камнях двора тело… нежный чистый взор, обращенный к богу.
Муза, ревниво прилетевшая, чтобы утянуть живописца в мастерскую, сочувственно покачала головой, и опередив челядинцев, притащивших полотнище, успела склониться над девушкой и поцеловать ее нежно в остывающие уста.
Оттавио вздрогнул и пришел в себя.
«Что со мной? Умерла девица, с собой покончила, а во мне даже не шевельнулось ни капли сострадания…»
Он шокировано глянул на набросок, скомкал лист и бросил его тут же. Развернулся и ушел в дом.
«Что тут творится? Кем возомнил себя мессер Франческо?»
«Скучно ему… скучно, словно вечность прожил, все испытал и не знает чем занять себя…»
Ожило, потеплело что-то в душе.
Но ненадолго.
Муза утянула к мольберту.
- Киноварь кончилась, - сообщил Массино и жалобно просительно добавил, - я пойду, куплю…
И получив деньги на расходы, почти сбежал.
Оттавио потер заросшую щетиной щеку, и подумал, что надобно бы позвать цирюльника, да привести себя в порядок.
Усилием воли заставил себя отвлечься от картины – небольшой зарисовки, посвященной «своей» лютнистке, которую надумал воплотить по одному из этюдов, и позвал слуг, чтобы попросить нагреть воды для ванны.
В комнату, где ожидал Аллори, художник вошел спокойный, посвежевший, и лишь тени, залегшие под глазами выдавали что последние два дня спал Оттавио урывками.
Поздоровался, осведомился о самочувствии хозяина дома, и чуть позже спросил. Ровно, спокойно, как человек, посвященный в нюансы тайной любовной связи своего знакомого, без подтекстов или иронии:
- Каждый раз Вы приглашаете меня, чтобы показать что-то необычное, мессер Франческо. Надеюсь нынешний вечер не исключение.
Губы мужчины изогнулись в печальной усмешке и холодной шуткой прозвучал негромкий комментарий, - вы сумели сегодня пригласить призрак самоубийцы, чтобы я написал его?

Отредактировано Ottavio Cosso (22.01.2010 21:05:47)

+1

4

Стоявший у распахнутого окна Аллори поначалу даже не повернулся и не поздоровался. Только улыбнулся. Видимо, считал, что этого достаточно. Несколько фамильярная манера сия, между тем, выглядела более доверительно, нежели грубо.
Дом тонул в полутьме. Пожалуй, будь воля хозяина, он бы и солнце заставил светить меньше, заходить раньше.
От майского теплого ветра колыхался фитилек масляной лампы. Сладким, смешанным  ароматом тянуло из цветущего сада. Однако, спокойствия в этой тишине не было.
От пламени метались по стенам тени, и в каждом углу чудилось.
- У смерти сегодня красивое лицо, маэстро Оттавио, - сказал Аллори вместо приветствия. – Вы правильно сделали, что взяли бумагу и инструмент, и напрасно выбросили набросок, - мужчина повернулся и кивнул на стол, где лежала не до конца разглаженная, безнадежно изломанная бумага, смятая крепкой рукой художника.
- Придется перерисовывать.
Франческо отошел от окна.
- Я, к сожалению, не умею призывать призраков. Только несчастья. Вы запомнили ее лицо? – бледные губы хозяина палаццо едва заметно дрогнули в улыбке. Не дожидаясь ответа, он повернулся к гостю спиной, чтобы наполнить кубок, вновь повернувшись к художнику, безмолвно указал на другой, таким образом спрашивая не желает ли тот вина.

Отредактировано Francesco Allori (22.01.2010 21:25:51)

0

5

«Перерисовывать?» - оттаявшее и потеплевшее в груди художника было сердцем… Сердцем, которое за дни, проведенные в этом доме утратило чуткость.
- Перерисовывать? – голос звучал сильно и уверенно, окрашенный, едва сдерживаемыми нотками гнева, - Я, разумеется, помню эту девочку, и хороша она дивно… была. Но рисовать самоубийцу – это слишком, - эмоции душили художника, сдавливали грудь, рвались наружу желанием встряхнуть Франческо, ухватив руками за хрупкие плечи,  наорать, увидеть, как  черты точеного лица искажаются в гневе и ярости – низменных человеческих чувствах. Понять, что Франческо еще жив… душой. Пусть  кричит, язвит, напоминая о договоренности, но только покажет, что ведомы ему и такие эмоции.
Но ничего подобного Коссо себе не позволил.
- С ее смертью связана такая же история о христианском милосердии, какая привела в ваш дом Фоллето, или игра, сходная с игрой в безумия Вакха?
Художник прошел к столу и посмотрел на собственный набросок. Точный, четкий, только не хватало теней, да растекающейся  от головы кровавой лужицы – в памяти ярким оттиском сохранилось все. Взял лист, Оттавио убрал его в альбом, который тут же небрежно бросил на стол, и потянулся к кубку.
- Я могу отказаться, мессер Франческо? – вопрос прозвучал шорохом листвы, по которой прошелся порыв ветра – без нажима, и даже без любопытства – лишь уточнение, рассматривает ли наниматель такую возможность.

Отредактировано Ottavio Cosso (22.01.2010 21:58:56)

0

6

Первый вопрос маэстро Оттавио остался без ответа. Пока что Алори не имел какого-либо желания рассказывать художнику историю покойной.  Хотя рассказать было что.
С художником что-то происходило. Будто бы тот сейчас боролся сам с собой. Гнев? Возмущение? Франческо прищурился, как принюхивающийся к следу раненной жертвы зверь. И «принюхивался» хозяин палаццо к эмоциям художника.
Склонил голову набок, он молча смотрел на Коссо. Бледное лицо в свете масляного светильника казалось мелованно белым, будто Аллори сам был отображенной на холсте чьей-то безумной фантазией.
Покачивая кубок как маятник в руке, Франческо подошел почти вплотную к художнику и негромко произнес:
- А если нет? – близость дыхания, внимательный взгляд серых глаз, в глубине которых теплилось безумие.
– Вы откажете мне в такой малости? – вправо-влево, медленно раскачивался в ладони Франческо кубок.

Отредактировано Francesco Allori (22.01.2010 22:29:52)

0

7

Излом болезненной улыбки предварял ответ.
- Я напишу  для Вас эту девушку, разумеется, - слова сыпались сухо, безымоционально и ровно, - хотя мне не прходилось раньше писать мертвых, которых я знал.
«Пусть и мимолетно, как эту девушку, которую видел изредка, спешащей то с корзиной белья, то со стопками выглаженных полотенец и скатертей»
Оттавио тяжело, шумно вздохнул, и пригубил вино.
«Сия есть кровь Моя, яже за многия изливаемая», - протянулась гулким эхом строчка из писания.
Вспомнилось Оттавио, что сам он давно не отстаивал литургию в храме, и видимо бесовские наущения стал воспринимать остывающим сердцем.
Свидетельством того были картины, изменившиеся по  манере письма,  проникнутые какой-то мрачной печалью и связанные легкими макабристкими мотивами.
- Меня мучает один вопрос, мессер Франческо, - выдохнул художник, и уже без уточнений, возможно ли задать его, произнес, - скажите, что к смерти этой девушки Вы не имеете никакого отношения?- и пояснил, - Мне будет легче работать над картиной, если мой разум не будут терзать домыслы о какой-то связи между самоубийством служанки и вашими… забавами.

Отредактировано Ottavio Cosso (22.01.2010 22:32:14)

0

8

- Домыслы? – усмехнулся Аллори. – Я бы с радостью солгал Вам, если бы умел, или имел на то желание.
Франческо тяжело вздохнул.
- Забавы… - слово это словно камнем упало на дно зияющей пропасти.
– Это не забавы, маэстро Оттавио. По крайней мере, ни она, ни я так не считали, - лицо Аллори на минуту исказилось.
- А что Вам?  Желаете прочесть мне проповедь? Или… - недоговорил, будто задохнувшись Отошел, сделал быстрый глоток вина. Приложил руку к горлу.
- Напишите мне мертвую мадонну, маэстро. Сделайте это так, чтобы глядящий на нее понимал, что мертвые не воскресают. Не воскресают никак и никогда, черт возьми!  - последние слова Аллори прошептал заполошно, с ненавистью, а после с досадой бросил кубок прочь. Расплескивая вино, тот со звоном ударился о пол.
- Они умирают, гниют, превращаются в гной и грязь, становятся тленом. Их сжирают черви. И никакого воскресения! Никому! Никогда!

Отредактировано Francesco Allori (22.01.2010 22:43:12)

0

9

Оттавио доселе еще не чувствовал себя так отвратительно. Хотелось напиться. Осушить кубок залпом, наполнить снова – как делают пропойцы, ищущие забвения в вине.
- Я прочитаю вам проповедь, мессер Франческо, - художник сжал губы,  нахмурился, - не на словах, повторяя догматы из писания. За ними – в храм. Моя проповедь будет написана красками.
Художник не ожидал от собеседника такой эмоциональной вспышки, и не слова Франческо, а страстность, с которой они были произнесены,  вызвали у мужчины легкий шок. Покатившийся по полу кубок поставил точку. Вино расплескалось по полу длинной безобразной кляксой, и  новым абзацем зазвучали слова Аллори.
Оттавио поставил свой кубок, и подошел к мужчине.
Рука поднявшаяся было, чтобы дружеским жестом лечь на плечо аристократа, замерла, и бессильно упала вниз.
- Но мы – живем, мессер Франческо, - жестко произнес художник, - и нам остается выбор – жить  мертвыми,  позволить гниению и тлену охватить наши мысли, или наполнить свои дни светом и смыслом. В вашей жизни, мессер, есть смысл?
Разговр стал странным. Непозволительно глубоким. Однако такое не редкость в дни, когда в дом заглядывает смерть, и царапнув что-то в свитке, на коем начертан список имен тех, кого надо забрать,  равнодушно уходит, унося с собой свет человеческой души.
- Эта девочка что-то значила для Вас?

0

10

- Красками… - эхом повторил помрачневший Аллори. – Это то, чего я хочу. Получше розовощеких купидонов, жизнерадостных мадонн, кокетливых ангелов и вычурной роскоши, - он негромко рассмеялся, но смех этот был болезненным и судорожным, похожим на тяжелый кашель.
- Вы хотите показать мне правду? Хотите отыскать смысл? Но именно за этим я и пригласил Вас, - губы Аллори улыбались, кривились в усмешке, но взгляд был горьким и злым. – Ну так давайте искать смысл и правду вместе. Мы – живем? Я не ослышался? Может быть, это Вы живете? А как Вы живете? Забор так высок, что мне едва ли удается разглядеть, как это – жить. Но если выйти за забор и пройти немного вглубь улиц, куда не ходят приличные господа, то можно в достатке увидеть, чего стоит – жить, - Франческо судорожно перевел дух.
- Есть ли смысл? Есть ли смысл прятаться от солнца и пытаться сложить куски разбитого кувшина? Может быть, он в накоплении денег? В хозяйстве? В заросшем саду? В тщете? В вине? В любви? Хотя нет, в последней его точно нет. Любовь заканчивается… вот так, - он наклонил голову почти в точности повторяя, как была свернута шея у покойной прачки.
- Девочка, - хмыкнул. – Значила, - словно бы сплюнул. – Да, значила. Днем она стирала мои простыни, а ночью любила меня. Это много значит, маэстро Оттавио? Но нет, по сути это не значит ничего. Не такое уж большое горе. Всегда можно нанять новую прислугу. И так же… сделать зна-чи-мой.

0

11

Вопросы рассыпались стеклянными бусинами с порванной нитки. Раскатывались один за другим, и каждый следующий делал бессмысленной попытку ответить на предыдущий.  А ответить на все разом – было бы пустой философской фразой, что де, всему свое время, и оно даст ответы на все вопросы.. рано или поздно.
Оттавио вздрогнул, когда его собеседник воспроизвел положение головы мертвой.
Встала пред глазами картинка во дворе…
Глухо рассмеялась за спиной безумная муза.
В распахнутых глазах мертвой мадонны плыли отраженные облака, за которыми не было Бога.
А был, верно, только этот человек с нервным лицом, утонченными манерами, странными речами.
- Давайте на чистоту, мессер, - вздохнул Оттавио, хмурясь, - я пишу, как умею, как привык, но с каждым днем понимаю, что вам нужно нечто иное, чем то, что способна создать моя кисть. Классические школы, законы гармонии, математика построения композиции – пустые знания, которые не помогут мне писать то, чего желает Ваша душа… те куски мозаики, из которых состоит Ваша, Аллори, жизнь.
Говорить было тяжело. Тяжело, потому что понимал художник, что сейчас стоит на пороге и стучится в ту дверь, за которой скрывается настоящая жизнь  его странного заказчика. И нужно было немедля решать – хочет ли он допустить возможность, что дверь эта может быть открыта, или и предпочитает и дальше довольствоваться  подобными встречами, на которых Франческо рассказывает о своем желании для новой картины.
- Я чувствую, что пока, все нарисованное – не то…  зачем Вы пригласили меня. Потому что не понимаю сути происходящего в вашем.. мире, месер. Но если Вас устраивает, то, что может написать слепой,  я не буду спрашивать более, чем позволял прежде.  Если же Вы считаете, что мне нужно что-то знать, то буду признателен за … откровенность.
Упоминать покойную было тяжело. Лицемерная трусость живых, выраженная в фразе: «о мертвых либо хорошо, либо никак…» а о самоубийцах и вовсе предпочитали забывать быстро, ибо нет страшнее греха, чем самовольный отказ от дарованной Господом жизни…
Вот только за каждым таким решением своя трагедия.

0

12

- Не то? Не то, как Вы привыкли? Или не то, что Вы хотите? Хороший вопрос, не правда ли? – Франческо отошел и с досадой пнул разнесчастный кубок. Затем склонился, поднял его и бросил вновь, будто бы проверял действие какого-то одному известного правила. Или хотел что-то показать.
- Красота, - протянул мужчина. – Она должна быть совершенна. В ней не должно быть болезни или смерти. И никакого тлена, верно? Но взгляните вокруг. Вы помните Фоллетто?  Разве он не безобразен? Более чем. Разве он не красив? По-своему. Вы знаете, в чем эта красота? В правдивости, - Франческо сжал в кулак тонкие пальцы так, что побелели костяшки.
– Соль жизни. В чужом, прикрытом и тщательно спрятанном, грехе. В боли. В уродстве. В одиночестве. В отчуждении. В муках, которые на части разрывают душу, - пальцы разжались, и ладонь очертила полукруг.
– В жизни, которую никто и никогда не напишет кистью, потому что она слишком отвратительна для того, чтобы стать частью священных сцен, - с этими будто бы обличительными словами Франческо ткнул перстом в художника.
– Я не хочу быть изображенным стоящим на коленях у престола Мадонны, я не хочу увековечить себя, богатства, гордыню и спесь. Я хочу, чтобы на полотнах осталась правда. Хотя бы немного правды. Вот и все.
Аллори склонил голову, закрыл глаза и приложил ладонь ко лбу, словно пытаясь унять горячечный пыл. Сердце глухо стучало в грудине, билось неистово.
- Хотя бы раз шагните за рамки канонов и правильных геометрических форм, маэстро Оттавио. Или это так… страшно? – не дожидаясь ответа, он тут же добавил, впившись взглядом в собеседника:
- Впрочем, я не волен учить Вас рисовать. Хотя Вы уже тянетесь к тому, что видите. Вы уже стремитесь запечатлеть это. И вот, - узловатая рука указала на скомканный набросок – явное тому доказательство.
Пройдясь по комнате, Аллори наконец устало опустился в кресло, будто бы в один миг из него вытрясли душу и силы. Голос теперь был тих как шелест:
- Мой дед, отец моей матери, выдал сумасшедшую дочь, которую бы стоило умертвить или запереть в монастыре, за моего отца. Так, обманув, он думал, что прекрасно устроил свои дела и чужое семейное счастье. В итоге оказались несчастны все. Моя мать. Мой отец, который в конец концов вынужден был убить ее, чтобы иметь право жить с другой. И я, который был вынужден сделать то же, чтобы получить роскошь и достаток. Старик, между тем, ни дня не раскаивался, он думал, что поступил верно. Наверное те, кто выбросил Фоллетто в кучу помоев, так же полагали, что поступают верно. И я думал, что поступаю верно, когда прошлой ночью сказал Джилетте, что она должна уйти из этого проклятого дома, чтобы не сгнить в нем заживо рядом со мной.

0

13

Слова лились страстные, яростные, разбрызгивались ядовитой желчью обличения, текли потоками светлой, чистой сукровицы, но оставались при этом лишь сочетаниями звуков,  в кои разум человеческий вложил определенный смысл, и научился играть этим смыслом. А после так увлекся этой игрой, что породил все шедевры философии, риторики, научной мысли, стихи и сказания. И ведь каждый мыслитель верно так же играл словами и смыслами, как сейчас мессер Франческо, и возникали новые идеи, новые произведения…
«Бескрылый Икар, рвущийся к своему темному солнцу», - печальная ассоциация смялась, когда Аллори стал рассказывать о себе, предваряя короткую фразу, составлявшую предысторию самоубийства служанки.
Слова были сухие и черные, как тонкие ломкие обрывки обуглившейся бумаги, вырванные ветром из костра, в котором волею человеческой горели книги – порождения игры разума, признанной священниками «неправильными», а посему приговоренные к уничтожению.
Просто потому что неугодны были и пугающе-опасными казались чужие идеи, трактовки писания, взгляды на основы мироздания…
Оттавио прошел к креслу, встал позади, опершись ладонями о спинку, и произнес спокойно:
- Вот она и ушла. Но мне кажется, Вы сгущаете краски. Каждый находит в этой жизни то что желает найти. Видящий красоту способен увидеть ее даже в том, что большинству людей покажется отталкивающим.  Быть может Вам самому стоит ненадолго выбраться за пределы этого дома?  У моего друга есть небольшая вилла в предместье Рима, если пожелаете, когда закончятся хлопоты с похоронами, мы могли бы наведаться туда на несколько дней. Я могу завтра послать Массино – предупредить его. Когда закончу Мертвую Мадонну, думаю, что мне понадобится небольшая передышка. Поразмыслить о многом. И буду рад если Вы пожелаете сменить обстановку.

Подумалось художнику, что хорошо не видеть сейчас лица собеседника. Предложение было непозволительно дружеским для тех формальных отношений, которые связывали его с Аллори.
Но Коссо искренне хотелось попытаться отвлечь этого человека от тех инфернальных тонов, которыми он сам раскрашивал свою жизнь.

Отредактировано Ottavio Cosso (23.01.2010 23:14:31)

0

14

- Может быть, - устало и разбито проговорил Аллори. – Может быть…
Похоже, что предложение художника привело его в смятение, однако скоро он вернулся к привычной сдержанной вежливости:
– Простите меня. Кажется, я позволил себе лишнего. Я бы с радостью принял Ваше приглашение, если бы не полагал, что Вам и Вашему другу я  наверняка буду обузой, - легонько узкая ладонь ударила по подлокотнику кресла.
– Но Вы, конечно, имеете  право на отдых, - Франческо медленно потер переносицу. Задумался.
Он рос болезненным, замкнутым ребенком, лишенным материнской заботы, в доме, где шептались по углам и улыбались в лицо, за глаза звали гаденышем. Правда Аллори полагал, что в том была только его вина, «ласковым теленком» он не был никогда и огрызался порой так, что у мачехи на глазах выступали злые слезы. Известие о смерти матери, которую он никогда не видел и не знал, Франческо воспринял отстраненно. Почти все этот странный ребенок воспринимал либо отстраненно, как будто все время был не здесь, либо напротив слишком остро, словно в какой-то момент оказывался без кожи.
Кем она была? Женщиной с двойного портрета, который он нашел уже потом, когда стал единственным хозяином палаццо. Историей, рассказанной престарелой экономкой. Все это отзывалось в душе странным чувством несправедливости и обмана. Странным потому, что он не мог этого объяснить. Словно злой рок, все в его жизни закручивалось, завязывалось тугими узлами вокруг этого проклятого дома и вокруг этой женщины с молитвенником в сжатых намертво руках. Спроси кто-либо Франческо Аллори зачем тот умертвил сводного брата и мачеху тот бы, не моргнув глазом, ответил, что лучше жить взаперти одному, чем в мановение ока лишиться всего и первым делом – жизни. Совесть не мучила Аллори, ибо он полагал, что поступил правильно. В один момент поняв, что он имеет право грешить, равно как и остальные, Франческо бросился во все тяжкие, однако довольно быстро прекратил прожигать жизнь, найдя это занятие не приносящим душевного спокойствия. Зато разочарований к двадцати восьми годам приобрел в достатке. Приглашения на всевозможные увеселения Аллори теперь чаще всего оставлял без ответа. Жениться Франческо не собирался, по-видимому полагая, что род Аллори должен закончиться именно на нем.
- Зачем Вы зовете меня с собой? – он вдруг резко вскинул голову, глядя на стоявшего позади художника снизу вверх. - Вы же не верите мне.

Отредактировано Francesco Allori (23.01.2010 22:53:04)

0

15

Хороший вопрос «зачем?» Потому что человек – тварь такая, что большую часть дел творит из интересов практичных, или преследуя какие-то цели установления связей, которые нужны, опять же, для осуществления замыслов, приносящих практичную пользу или доход.
Художник  и сам не ведал, откуда пришло это желание – увезти Аллори из Рима, из дома, где случилось несчастье. Просто было в этой мысли что-то очень правильное.
- Не знаю, - признался он, чуть заметно улыбнувшись и заглянул в выразительные глаза собеседника, - и вера, либо неверие тут ни при чем.
Он повел плечами, подчеркивая сиюминутную искренность своего предложения.
- Мой друг стар уже. Некогда был он славным архитектором,  имел имя, известность как поэт, но однажды, бросил все и с женой своей уехал из Рима, как говорил в поисках жизни простой и чистой. Мне повезло в знакомстве с ним, и будь я моложе, не желал бы иного учителя, чем Соланио, однако в письмах своих он рассказывает, как хороша жизнь вдали от городской суеты и лицемерия тех, кому что-то надобно и перед теми, от кого что-то надобно. 
Ваши слова чем-то напомнили мне беседы с ним, мессер Франческо, быть может знакомство это Вы найдете интересным, а может просто полюбуетесь закатами и природой.
Вздохнув, мужчина прошел к столу – за альбомом.
И добавил:
- Решите, когда увидите Мертвую мадонну.
У  Франческо Аллори был странный мир. Огороженный стенами старого дома, пропитанный тайнами прошлого и настоящего, кои этот человек творил сам. Оттавио и сам стал забывать, что есть иная повседневность. Простая, чистая, радостная. И теперь страстно желал контрастов.
Чтобы вернувшись обратно сравнить обыденность и мрачное очарование этого мира – осознанно.

0


Вы здесь » Il Novellino » Minuta » "Жизнь коротка, искусство бесконечно" - 4