Il Novellino

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Il Novellino » Minuta » "Жизнь коротка, искусство бесконечно" - 5


"Жизнь коротка, искусство бесконечно" - 5

Сообщений 1 страница 15 из 15

1

Место: Рим. Время: год 1496, середина мая.
Действующие лица:
- Франческо Аллори - патриций, ведущий уединенный, почти затворнический образ жизни.
- Оттавио Коссо – молодой художник, приглашенный для работы в палаццо Аллори.
Мессер Франческо желает взглянуть на "Мертвую Мадонну".

0

2

Мадонна лежит на белых, словно мраморных плитах и в открытых глаза ее отражаются облака и перевернутые лица, искаженные в гримасах ужаса и скорби.  Их не видно на картине – большую часть полотна занимает лицо, прекрасное и нежное, хоть голова расположена под неестественно странным углом к телу. Плечи скрыты белыми складками тонкой рубашки, на который неровными лепестками розанов растеклись застыли маленькие алые брызги. Разметанные волосы обрамляют бледное нежное лицо, и почти скрывают алый нимб этой святой. Вкус этого нимба пробует крупный слепень, прилетевший одним из первых причастится кровью.
Едва приоткрытые, словно, на вдохе, уста бледны, а на щеках нежного лилейно-белого лица едва-едва заметен гаснущий румянец.
На солнце плиты двора кажутся почти белыми, и синеватые тени, прописанные тонко, так что  узор мазков прихотлив и тонок,  подчеркивают белизну рубашки и нежной кожи  девушки.
Ее имя Джилетте.
Но теперь она глуха к тем позовет. Ибо люди с картин не способны слышать – только смотреть на тех, кто приходит с ними говорить.
Во взгляде Джилетте нет ничего для людей – он обращен к небу, в котором нет ни бога ни истины, потому что поиски истин и бога – это для живых. А ей все равно.
Она слепа, отраженные облака словно почти скрывают зрачки, все естественно, но они так похожи на бельма.
На устах мадонны застыло имя. Не сказанное. И тот, к кому обращалась она в последние минуты, не узнает, что хотела сказать Джилетте.  Ей уже не дано говорить.

Мастер пьян. Кисти сохнут, брошенные на тряпицу, а краски остались открыты. Киноварь и белила – основные цвета, остальные же просто давали оттенки.
Мастер смотрит на лик своей Мертвой Мадонны и чувствует, как увлажняются веки.
И трет глаза рукавом.
И чтобы не видеть более написанного, спешного уходит.
А в окно мастерской льется свет, и небо глядит на мадонну. Равнодушное ясное, цвета лепестков незабудок, того самого неуловимого лазоревого с прозрачной сиреневой нотой в глубине, передать который не под силу краскам земных мастеров.

0

3

Джилетте похоронили третьего дня. Аллори провел его взаперти, практически ни с кем не разговаривая. Изредка из-за двери доносился смех, слышался звон посуды. Хозяин палаццо выглядел еще бледнее обычного, когда наконец выбрался из своих покоев. Не изменилось только стылое, с налетом пренебрежения, выражение лица. И без того тихие слуги теперь словно бы прятались по углам. Но Франческо, казалось, ни до чего и ни до кого не было дела. Кроме одного человека - маэстро Оттавио.
В Аллори внимательный наблюдатель мог заметить странную тягу к сладострастному изведению себя и окружающих, склонность к мукам и метаниям душевным, некоторую мрачность мировоззрения, каковое порой казалось вывернутым наизнанку, искаженным призмой больного ума. Был ли Франческо действительно болен рассудком, сложно было сказать, по большей части из-за весомой доли разума, присутствовавшей в суждениях патриция.
- Вижу, безумный Бахус посещает Вас все чаще, - заметил Аллори стоя на пороге комнаты художника. Он вошел без стука и без приглашения. Если маэстро вздумает выпроводить, что ж, пусть так и будет. Он честно извинится и уйдет. Худощавая фигура в  бархате казалась словно бы вырезанной из куска черной бумаги. В комнате пахло вином и красками, Аллори сделал шаг, прикрывая за собой дверь.

0

4

Тяжелый взгляд, встретивший Аллори был уставшим и полным горечи. Оттавио был достаточно пьян, чтобы сознание обрело ту особенную кристальную прозрачность, когда истинное и наносное всего происходящего ощущаются с такой яркой контрастностью, что хочется  осушить еще кубок-другой.  Художник, покинувший мастерскую менее четверти часа назад, сидел на краю кровати, вытянув ноги и возился со шнуровкой шосс, намереваясь раздеться и рухнуть в сон. Но в присутствии Франческо, выпрямился. И хотя обычно днем Аллори был занят своими делами, сейчас увидев его в столь непривычный час, да еще у себя в комнате, Коссо не нашел сил на удивление.
- О да, мессер Оттавио, - признал он, покаянно склонив голову, - но без даров Бахуса я не выдержал бы постоянно видеть Джилетте, которую писал как Мертвую мадонну для Вас, - вино притупляет чувства.
Говорил живописец четко, разве что медлил, подбирая слова, да голос его звучал с легкой хрипотцой. Выпитое вино вызвало бОльшую жажду и пить сейчас хотелось особенно сильно.
- Вы уже видели ее?
Он вздохнул и перекрестился. А после спросил:
- Как там Фоллето? Знаете, я хотел бы узнать его чуть лучше. Прежняя картина – дрянь.  Правильная, - он выплюнул это слово с ненавистью, - дрянь.

0

5

Аллори отрицательно мотнул головой, мол не видел. И это было действительно так. Он хотел, чтобы Коссо сам показал ее, но тот, похоже, сейчас был не в состоянии.
Значит, позже. Случайный взгляд в окно. Затем на сидящего на кровати художника.
- Вам больно? - тонкая бровь Франческо вопросительно изогнулась.  Он словно бы в нерешительности сделал несколько шагов, остановился. Огляделся по сторонам в поисках стула. Движения Аллори были какими-то неестественными, вялыми, словно бы его одолевала слабость.
Мужчина сел. Немигающий взгляд его был устремлен на Коссо.
- Я должен извиниться за то, что причинил боль. Но я не имею привычки извиняться, когда не чувствую себя виноватым. Правда, однако, как яд. Чем больше пьешь, тем больше отравляет. Когда Вы протрезвеете, я приведу Фоллетто, - закинув ногу на ногу, он оперся локтями, поддерживая ладонями подбородок. Странный человек, так похожий сейчас на скворца или ворона.
- Следующий портрет, определенно, должен быть моим, - неясная тень улыбки.

Отредактировано Francesco Allori (27.01.2010 20:37:54)

0

6

На миг лицо художника скрылось за ладонями. Кончики пальцев прижались к векам, словно снимали с них томительный зуд. Тепло такого прикосновения странным образом приносило облегчение, и отняв руки, Оттавио взглянул на своего собеседника спокойнее. Разве что глаза были уставшими, и взгляд их остался слегка расфокусирован.
- Это боль со…чувствущая, а потому не причиняющая никаких физических страданий, а что до терзаний душевных, они сменяться другими чувствами, когда придет время. Все меняется, - философские рассуждения произнесены были однако спокойно. Так человек, мучимый головной болью поясняет обеспокоенным домочадцам: «к перемене погоды».
Пальцы, взявшиеся завязывать распущенную уже было тесемку, путались, но тем не менее свою одежду художник привел в порядок довольно быстро.
- Идемте, мессер Франческо, я покажу  Вам картину. Портрет Ваш, - он покачал головой – не отрицательно, а в раздумье, - я напишу чуть позже. По возвращении.
Ложиться спать в день да на пьяную голову – действительно было не лучшим решением. Это можно было переболеть,  поработать на свежем воздухе, или просто отправиться погулять по Риму. А потом лечь спать пораньше
Оттавио поднялся на ноги, рефлекторно опершись рукой о резную спинку кровати, и направился к двери.

0

7

- Сочувствие… - эхом повторил Аллори и неожиданно улыбнулся. Это была невеселая, сумрачная улыбка. Франческо, конечно же, верил словам художника, знал наверняка, что тот испытывает. Сам испытывал смятение не меньшее, однако причина его была совсем в другом.
Откуда ему было знать, что понесшая от него дворовая девка действительно любит его? Какое ему было дело до этой наивной любви? Не было дела тогда, но стало теперь.
Мессер Аллори не боялся греха, давно забыл о том, что такое праведность, но знал точно, что есть поступки такие, за которые потом придется отвечать если не на Страшном Суде, то перед самим собой.
Отвратительное чувство тяжести душило, давило на грудь, сухими и цепкими пальцами выдавливало из черного сердца сок, и мысленно проклиная себя, вопреки тому, что чувствовал, Франческо зло улыбался художнику.
Улыбался так, если был действительно безумен.
Иногда, чтобы вызвать в человеке сочувствие и соучастие ему надобно показать что-нибудь такое, отчего волосы шевелятся на голове. Нет, Франческо не считал маэстро Оттавио черствым человеком, но наблюдать за тем, как переворачивается чужой мир, ему было любопытно весьма.
Вот совсем недавно маэстро Коссо пришел в этот дом одним и вот теперь перед ним страдал от похмелья уже другой  человек. Одежда, лицо и голос его не изменились, но что-то дрогнув однажды, теперь, как тронутая струна, звенело внутри.
- Да, - отозвался Аллори и, резко поднявшись со стула, направился следом за художником, чтобы еще раз увидеть увековеченное художником дело злых рук своих.

0

8

Мысли ворочались с трудом, подобно мельничным жерновам, дробился смысл сказанного и, превращался в какую-то бессмысленную пыль собственных слов и фраз. Оттавио весьма говорливый  во хмелю и с трудом удержался от многословной поучительной тирады, смысл которой свелся бы к пошлым душеспасительным наущениям мессеру Франческо. Коссо не был священником, чтобы позволять себе мерить глубины чужих грехов. Не был и праведником, чтобы призывать собеседника враз отказаться от образа жизни и принять сердцем, душой, разумом то, что Господь страдал и за него, умирая на кресте. Простой человек с простыми вкусами, любивший солнечный свет, спелые персики,  женщин с пышной грудью и страстными темными глазами, свою работу, которую видел прежде в том, чтобы кистью и красками воспевать эти незатейливые радости жизни, Оттавио  тяжело переносил образ жизни своего заказчика, странности, развлечения, вкусы.  Как любой человек, художник склонен был верить в то, что личным примером можно вдохновить ближнего к тому, чтобы тот поменял жизнь к лучшему.
Вот только что он мог предложить мессеру  Франческо?
Только иной взгляд  на те же вещи и развлечения.
Мастерская, окна которой выходили на  восток, была залита солнечным светом. Мольберт с картиной, законченной, но еще не просохшей, стоял так, чтобы падающие, чуть наискось лучи, подчеркивали контраст белого и алого – двух основных цветов картины. Остальные были растушеваны, высветлены, а порой – едва-едва отмечены. Накануне ночью, заканчивая картину, мастер отошел, чтобы с расстояния в несколько шагов оценить общее впечатление и был неприятно поражен – лик мертвой был выписан столь тщательно и тонко, что казалось,  веки широко распахнутых глаз девушки вот-вот смокнутся в мимолетном моргании,  а едва приоткрытые губы дрогнут в виноватой улыбке, когда приподнимется  вздохом грудь.   Но кровавый нимб,  окружавший голову Джилетте, в отличие от золотистых ореолов над головами святых, говорил отнюдь не о жизни вечной подле всепрощающего и всемогущего, но такого  жестокого и равнодушного Творца. В неровном свете десятка свечей картина производила гнетущее впечатление, но сейчас, глянув на полотно, Оттавио не почувствовал ни сожаления, ни брезгливого, на грани неприятия, чувства, сходного с тем свербящим холодком, от которого порой передергивает людей чувствительных, когда подле них кто-то мучается от боли.
И без слов, коротким жестом развернутой ладони в сторону мольберта, художник представил Аллори и мертвую Джилетте друг другу.

+1

9

В больном рассудке Франческо часто возникали мысли, которые показались бы любому другому человеку кощунственными. Будто бы какой-то злой дух, приникнув к уху сухими, безжизненными устами,  нашептывал Аллори все эти безумные и мрачные идеи. Его мир, полный первозданной, пугающей темноты и призраков прошлого, теперь, как сквозь маленькую щель в дверце, приоткрывался художнику, и маэстро Оттавио передавал эти образы с удивительной яркостью, присущей людям с живым умом и богатым воображением.
Аллори словно пытался рассказать о темной изнанке всех Божьих и человеческих дел, хотел вывернуть белое черным, жизнь внутренностями наружу.
Приложив ладонь к груди, Франческо неотрывно смотрел на Джилетте. Тонкие пальцы мяли черный бархат одеяния. Бледные губы патриция кривились, а сердце ныло от тоски. Вот он его грех. Вот она смерть. Куда там беззаботным ангелам со спокойными благостными ликами, играющим на лютнях и воспевающим Творца. Вот она горечь, в судорожном вдохе, в попытке избавиться от наваждения. Проклятая картина.
Пальцы разжались, и лицо Аллори приобрело то отстраненное, неподвижное выражение, которое было обычно. Он еще раз беглым взглядом оглядел картину. Кивнул медленно, соглашаясь с написанным, как человек, заключающий сделку, соглашается с условием договора, и очень тихо произнес:
- Прекрасно, маэстро! – три хлопка в ладоши означали, что заказчик весьма доволен полотном. – Вы превзошли все мои ожидания, - говорил теперь так равнодушно и холодно, будто речь шла о росписи стены незатейливым узором из птиц и цветов.

0

10

Художник жадно следил за лицом Аллори, стараясь прочесть в неуловимых изменениях мимики или взгляде впечатление, произведенное картиной.  То, что Мертвая мадонна едва ли понравится публике, Коссо не волновало - он творил для единственного зрителя. Пусть за плату, но вкладывал в картины всю душу и, может, зря. Клочки этой самой души, смешанные с красками,  уже не отодрать от досок.
- Благодарю, мессер, - Оттавио склонил голову, стараясь держаться достойно, но, когда достоинство дружило с хмелем, гуляющим в крови?
Он неловко покачнулся, хватаясь рукой за стену,  и, виновато, оправдываясь, пробормотал:
- Прошу прошения, мессер Франческо, мне… я….
Слова плохо собирались в цельную осмысленную фразу. И было вдвойне неловко, что этот мужчина в черном, выдавший свои чувства разве что нервным движением пальцев, сжавших черный бархат, стал свидетелем такой унизительной слабости. В душе Оттави поклялся никогда больше не пить так много. Разговаривать о поездке, или же о портрете самого Аллори в таком состоянии было просто нелепо.
- Я устал, - художник неловко, даже жалко улыбнулся,  - вы же дадите мне несколько дней отдыха и может…
Не договорив, Коссо нервно сглотнул.  Позже, он будет в состоянии выказать равнодушное понимание к отказу, но сейчас мысль о том, что патриций предпочтет остаться в своем аду, была особенно тяжела. А сам Оттавио был все же не настолько пьян, чтобы опуститься до настойчивых уговоров.

0

11

Франческо несколько раз закрыл, открыл глаза, но бледное, круглое, правильное в мертвенности лицо Джилетте никуда не делось. Люди порой могут творить отменную чертовщину сами. Теперь Аллори подумал о том, что мертвая любовница его, как и мать, останется с ним, увековеченная на этом полотне.
Белокурая Джилете превратится в прах, как дерево будет источена, изъедена червями. Но образ, болезненный, темный останется в этом доме, с ним.
Так не хотят отпускать возлюбленных ревнивцы.
Протянув руку, Франческо сделал шаг к Оттавио и придержал того за локоть, чтобы ненароком не упал. Художнику было худо от вина и худо от того, что он был вынужден делать. Франческо был не настолько безумен, чтобы этого не понимать.
Прошедший день патриций сам провел в странном, темном забытьи. Окна, закрытые наглухо. Горячка с горьким запахом пота, от которого мокнет и липнет к коже белье, как проклятый плащ, смоченный кровью кентавра.
Под дверью не то скулил, не то стонал одинокий и брошенный Фолетто.
Теперь Франческо внимательно и жадно разглядывал своего собеседника.
- Что?.. – эхом спросил патриций. Он не совсем понимал, о чем шла речь и почему, говоря  об отдыхе, мессер Оттавио вдруг замешкался.
- Говорите, коль начали, - в голосе не было раздражения, и слова, хоть и были лишены привычных светских витиеватостей, не звучали как приказ.
Иногда Аллори мог просить. Тем более, что теперь их с художником объединял один маленький, дурной секрет – постыдная причина гибели Джилетте.

Отредактировано Francesco Allori (20.01.2011 19:13:41)

0

12

Этот дом был похож на чистилище. Персональное чистилище мессера Франческо Аллори – человека незаурядного до странности и странного до ненормальности. Вот только за прошедшие недели, проведенные здесь, художник так и не понял, какую роль отвел себе сам хозяин – мученика или мучителя.  Если мученика, то ради чего было замыкаться в этом мирке  контрастов,  ища прекрасное в уродливом,  разум в безумии, обрекая любовь на смерть, а смерть, в свою очередь увековечивая в картине.  Если мучителя, то не похоже было, чтобы игры и забавы доставляли Аллори радость.
Благодарный взгляд  был ответом на жест поддержки со стороны Франческо,  а отнекиваться после слов патриция было и вовсе нелепо.
- Я предлагал вам поехать со мной на виллу моего давнего приятеля, - со вздохом напомнил Оттавио, - живое – живым, мессер, а в доме, где недавно случились похороны слишком часты мысли об ушедшем.
Сам Коссо любил жизнь, почти суеверно чураясь смерти. Нет, конечно, он не был исключением среди живописцев и скульпторов, как все собратья по цеху рисовал, учась и повешенных и мертвых младенцев,  но не проникся особой любовью к анатомии, придя к выводу, что внимательный глаз,  да верная рука – залог точности передачи на полотне увиденного, а вся механика крепления мышц, сухожилий пусть остается знанием эскулапов.   И картины его прежние были светлыми и яркими.
И сам художник хотел вернуться к тому стилю, в котором писал до того, как познакомился с Аллори. Исцелиться от отравляющей душу миазмами безумия бессонницы и паранои, забыть об изуродованных руках Фоллето.  А еще хотел верить, что сам Франческо  может выздороветь душой, если позволит себе общество обычных людей, живущих простой, здоровой жизнью.
- Решать вам, - Оттавио неловко  улыбнулся, отвечая на внимательный взгляд патриция.

0

13

Склеп – вот на что был похож этот дом. Каменный мешок со множеством богато убранных комнат, где их хозяин не находил себе места от тоски или вынужден был завязывать глаза, чтобы не видеть солнечного света. Порой Франческо казалось, что лица его предков, равнодушно глядящие с картин, превращаются в звериные морды и скалятся в спину. В доме, помимо слуг и подобранного на улице уродца Фолетто, кроме веселых участников вакхических игр, чудилось, был кто-то еще. Хлопали в безветренную погоду ставни. Слышалось, будто тяжелым, набитым хламом мешком, катится с лестницы чье-то тело. В обрамлении рамы безумная мать молодого патриция все так же сжимала худыми белыми руками молитвенник. Где-то, будто-бы за стеной, сдавленно кашляла женщина. Пытка не кончалась, а Франческо разрывался между деланием бежать отсюда сломя голову или же запереться в этом доме навечно. Именно таким и должно быть чистилище. В иные дни по нескольку раз мессер Франческо заставлял прислугу вытирать с третьей верхней ступеньки лестницы масляное пятно, хоть там его и не было.
- Свет… - оборонил Аллори.  – В некоторые дни я не выношу свет.
Очень любезно было со стороны художника повторить свое приглашение, и патриций хотел ответить на него согласием, однако замешательство все еще отчетливо читалось на его лице.
- Мне жаль оставлять Фолетто, - признался Франческо с какой-то совершенно искренней растерянностью, как будто речь шла о самом дорогом на свете существе. – За ним нужен глаз да глаз. Если прислуга не уследит, и его поймают на улице, не миновать беды. Но я поеду с Вами.

0

14

- Спасибо, - ладонь художника на несколько секунд сжала тонкую бледную руку Аллори. Добавлять что-то, расписывать прелести отдыха в деревне было бессмысленно.  Лишь уточнение о нелюбви патриция к свету заслуживало сейчас внимания:
- Я устрою так, чтобы это не стало проблемой, - произнес он уверенно,  с той легкостью, которая характерна для пьяных обещаний. И не задумывался сейчас, как именно будет объяснять  нелюбовь к свету у своего компаньона.
Что же до беспокойства Аллори о своем питомце, Оттавио полагал, надеясь на здравомыслие самого человека-пса и милость Божью, что ничего дурного с Фолетто не случится.

0

15

И если это могло излечить от тоски, то он готов был принять лекарство. Неясной блуждающей улыбкой ответил Аллори на рукопожатие художника и отошел, решив до срока оставить Коссо в покое.
Пусть отдохнет, решил патриций. Слишком много правды для духа вредно. И как только был в праве за кого-то решать?
Бросил последний взгляд на мольберт со страшной картиной, на лицо мертвой Джилетте и в который раз подумал: «Не отпущу». Ревнивец. Все пытался удержать подле себя ту, которая давно ему не принадлежала.
Потом он попрощался, желая маэстро Оттавио доброй ночи, хоть и знал, что будет она либо беспробудной и непроглядно темной, либо бессонной.
В его комнате слуги готовили постель. Бережно перестелили простыни, взбили подушки. Приготовили бокал с подогретым вином. Подпрыгивая, кружил вокруг хозяина безмолвный Фолетто, вглядывался в бледное лицо, пытался поймать взгляд.
Напрасно. Франческо нарочно избегал смотреть на уродца. И расставаться не хотел, и мысленно жалел.
Задумчивый и сосредоточенный, Аллори думал теперь о том, что перед отъездом нужно привести в порядок дела. Почти до утра разбирал бумаги. Пряные майские ароматы и яблоневые лепестки  приносил в темницу южный ветер. Над лампой кружился ранний мотылек.
Успокоившись немного, Фолетто устроился у письменного стола хозяина, положив голову на скрещенные лапы. До утра человеку-псу виделись дивные, цветные сны.

+1


Вы здесь » Il Novellino » Minuta » "Жизнь коротка, искусство бесконечно" - 5