Il Novellino

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Il Novellino » Minuta » "Правда становится зримой" - 1


"Правда становится зримой" - 1

Сообщений 1 страница 18 из 18

1

Место действия: Неаполь 1482 год
Действующие лица:

Джованни Рестанио - скульптор
Идонея - мраморная статуя

В мастерской Джованни происходит чудо - мраморная статуя, прозванная им Идонеей обретает плоть.

0

2

Мраморная крошка, которую не выметали несколько дней, хрупала под  ногами мастера, явившегося, как и много дней подряд, с первыми лучами солнца, чтобы прикоснуться в очередной раз к своему шедевру. И если бы кто-нибудь осмелился в присутствии маэстро Джованни сказать, что скульптура не хороша, то неминуемо бы получил крепких тумаков. Но таковых не было. Еще когда скульптор, наметив общие очертания фигуры, взялся ваять лицо, и осыпавшаяся на пол после шлифовки ровного лба и щек, пыль открыла дивно правильные тонкие черты,  заходившие в мастерскую друзья по ремеслу, говаривали, что надгробная статуя дочери, несомненно, станет лучшим  творением Рестанио. Когда же работа была завершена более чем на две трети,  и замысел мастера открылся во всей красе, слух о скульптуре разошелся среди ценителей искусства Неаполя.  И как раньше Рестанио тихо бесновался, видя, каким вниманием молодые повесы одаривают его Челесте, так теперь едва сдерживал брань, когда слуги именитых и богатых горожан появлялись в его доме с предложениями продать скульптуру, как только она будет закончена. Мастер запретил ученикам кого-либо впускать в дом, а помещение, где работал, стал запирать на несколько засовов, усадив снаружи цепного пса.
И каждое утро приходил Джованни к своей Идонее, доводил и без того идеальную скульптуру до совершенства – чуть снимал с угла драпировки мрамор, чтобы облегчить складку ткани так, будто бы она была тронута легким сквозняком, или же занимался шлифовкой и без того гладкого, как поверхность жемчужины, мрамора. И разговаривал с ней. И чудилось мастеру, что в печальной улыбке девушки таится понимание и сочувствие к его судьбе.
Если бы кто-нибудь заглянул в этот ранний час в мастерскую, то он застал бы маэстро Джованни обнимающим мраморный стан юной красавицы, которая стояла на низком постаменте, опустив взгляд, будто бы стыдилась этой ласки своего творца.
- Идонея, - шепнули губы, - несравненная, божественная моя Идонея. Нет, не место тебе среди мертвых и изваяний, что оплакивают их. Ты останешься со мной, ты не подвластна смерти,  и время не обезобразит твоего лица.
Коснувшись, поцелуем прохладного каменного лба, скульптор горько вздохнул.
- Я все бы отдал, за возможность услышать твой голос, ощутить мягкость и нежность кожи вместо камня, но что у меня осталось?
- Талант, - прошелестел ветром чей-то смешок, - талант, мастер.
«Вот и голоса чудятся», - Джованни обернулся, но так и никого не увидел,
- Кто ты?
- Гений, всего лишь гений, прослышавший о красоте твоего творения и решивший посмотреть, так ли прекрасна каменная дева, как о ней говорят люди.
- Тебе нечего делать в доме христианина, дух, - скульптор истово перекрестился, хотя верить в появление духа было приятнее, чем понимать факт собственного безумия.
- Может быть, может быть, - ребячливо закружился незримый гость вокруг мастера и статуи, - а может быть все совершенно иначе, и я могу подарить тебе твою мраморную возлюбленную, как вы люди говорите, in carne.
- Обманешь, нечистый.
- Не обману. Но она будет последним, что ты сотворишь, скульптор. Твои руки забудут, как браться за резец, и даже такой работы, как обтесать камень ты не сумеешь сделать, знания останутся, но станут бесполезным грузом, но  у тебя будет она.
Сам себе не признавался Джованни Рестанио, что его странное, греховное чувство к статуе называется таким простым словом – любовь.  Бухнуло в груди сердце, и сорвалось с губ одно слово:
- Согласен!
Словно шелест гонимой ветром опавшей листвы, прокатился по мастерской смех, звуча сразу со всех сторон, разбиваясь о стены, множась невесть откуда взявшимся эхом, заполняя собой пространство мастерской так, что скоро стал похож на назойливое жужжание стаи мошек.
И сквозь это жужжание расслышал мастер последнее напутствие духа:
- Можешь любить свою красавицу, Джованни, целовать, ласкать, но только одного не смей делать, сколь бы ни просила она, сколь бы слезно не молила и не укоряла тебя, только одно…
Холодное прикосновение к щеке заставило скульптора вздрогнуть,  но последние слова гения прозвучали теперь не обычной речью, а отпечатались мгновенно и отчетливо в сознании мастера.
И тут же все исчезло. И пронзающий холод и сквозной, пробиравший до костей,  ветер и шелест.
- Вот видишь, Идоеня, - с горечью улыбнулся  скульптор, гладя по мраморным волосам печальную девушку, - ты свела меня с ума.  А безумцам дозволены странные вещи.
Мраморные уста статуи, согретые касанием собственных губ, показались ему теплыми, живыми, и почудилось вдруг мастеру, что стан его каменной возлюбленной дрогнул.

+2

3

Нельзя сказать, что она совсем ничего не чувствовала, когда резец маэстро Джованни день за днем, слой за слоем, сначала без особой осторожности, а потом – все более и более деликатно, отсекал все, что считал лишним, являя миру свое новое творение. Нет, было вовсе не больно и даже не неприятно. Она скорее не понимала, для чего он делает это? Разве оттого, что скульптор отполирует его до блеска, станет белее белоснежным каррарский мрамор? Разве изменится едва заметный и неповторимый, немного напоминающий просвечивающиеся под нежной девичьей  кожей голубоватые жилки, его рисунок? Вот, если бы Джованни умел сделать так, чтобы силой своего искусства превратить ее обычную девушку! Вроде той, что как-то мела полы в его мастерской, мурлыча себе под нос какую-то песенку. А потом, когда закончила свою работу, вдруг подошла к помосту, где стояла закрытая полотном новая скульптура, которую ее автор почему-то не хотел никому показывать, и, сдернув холстину, долго и пристально рассматривала ее, заходя, то с одной, то с другой стороны. Девушка смотрела на Идонею, а Идонея рассматривала ее. И отчаянно завидовала счастливице, не понимающей своего счастья. Если бы у нее была возможность стать такой же! Да, такой вот даже конопатой и курносой толстушкой, а вовсе не обладательницей греческого профиля и идеальных пропорций фигуры, но зато – живой! Чтобы ходить, как она, дышать, разговаривать… Чтобы знать, что на самом деле чувствуешь, когда тебя касается и целует тот, кто дорог тебе безмерно. Влюбленная статуя. Ну, что за бред? Такого ведь не бывает и быть не может! Однако как же назвать тогда ту радость, которую она испытывала всякий раз, когда до нее доносился звук открываемой двери и хруст мраморной крошки под ногами мастера? Она не могла обернуться, не могла посмотреть, но знала, что это пришел именно он. И пусть совершенно не понимала, для чего всякий раз он откалывает от нее все новые и новые кусочки, готова была терпеть это бесконечно. Да пусть бы он ее всю превратил в осколки, лишь бы приходил! Лишь бы был рядом, смотрел на нее, разговаривал с ней. Пусть рассказывает ей все, что захочет и сочтет нужным, а она будет его слушать...
Вот и сегодня Джованни сперва долго и с возмущением рассказывал Идонее про тех подлецов, которые осмелились предлагать ему деньги – много денег, чтобы он отдал им ее, когда сочтет, что завершил свою работу. Затем со вздохом поцеловал, в очередной раз, уверив, что никуда и никому не отдаст и не отправит от себя. А потом случилось странное: что именно, она толком не поняла, но, когда это закончилось, и маэстро Джованни вновь прикоснулся к ее волосам, Идонея вдруг почувствовала его ласку так отчетливо, как никогда прежде. Все вообще выглядело не так, как раньше – словно бы кто-то стер пыль со старого зеркала, и картинка в нем стала яркой и четкой. Звуки стали громче, предметы перед нею обрели яркие краски и объем, а тонкие ноздри, впервые затрепетав от легкого вздоха, который издала Идонея, потрясенная произошедшим, впервые ощутили запахи. Не веря, вернее, не смея поверить, что такое возможно, она по-прежнему молчала. Но когда маэстро коснулся губами ее губ, и при этом она вновь отчетливо ощутила их мягкость и тепло, то не смогла сдержаться, ахнула и попыталась шевельнуться.
- Не думаю, - проговорила Идонея тихо. Ее голос был очень мелодичен, а улыбка – самой счастливой на свете. – Иначе тогда придется признать, что у нас одно безумие на двоих, мастер. Ведь, я вижу то же самое, что и ты? Хотя, это может быть даже весело!
Сказав это, она сделала шаг, сходя с помоста, но, не удержав равновесия, тотчас же пошатнулась и уселась на пол, звонко расхохотавшись над своей неловкостью.

Отредактировано Idonea (23.01.2011 21:14:02)

+2

4

Вот она – живая, из плоти и крови,  с голосом нежным и мелодичным, немного неловкая, словно новорожденный жеребенок, делающий первый свой шаг.
Джованни едва успел подхватить девушку,  смеющуюся  неудаче собственного первого шага, поднял ее бережно на руки, дивясь тому, насколько  легка оказалась ожившая Идонея.
- Быть с тобой, пусть даже в безумии, - проговорил он, улыбаясь, -  вот истинное счастье. Идем отсюда, тебе не место в грязной мастерской.
Он не раздумывал сейчас о том, что кто-то из слуг или учеников может увидеть его, выходящим из мастерской с девушкой на руках.  В этот миг для Рестанио не существовало других людей, и быть может зря.  Старший из его учеников – юноша низкого происхождения, страдавший через это от пренебрежения  других ребят и насмешек мастера над его невежеством,  был уже на ногах и прибирался во дворе.  Заметив наставника с его ношей,  Адриано смутился было – мастер не водил домой женщин, но разглядев черты девушки, охнул. Рука сама поднялась в крестном знамении, но замерла.
- Это же, - прошептал Адриано пораженный,  и не договорил, оглаженный тяжелым, мрачным взглядом маэстро.
- Невеста моя - Идонея, - сухо, четко, выделяя каждое слово, - произнес Джованни, - и чтоб никто, - слышишь, никто… не знал о ней.
Адриано кивнул, но едва ли понял, что сказал наставник, неотрывно смотрел он на девушку,  и понимал в этот миг, что случившееся – похуже похищения, или же убийства. 
- Откуда же вы, монна Идонея, - спросил юноша так, словно ожидал услышать, что прибыла юная красавица из Милана, или Флоренции,  и, спохватившись, поклонился, потешно отставив  в сторону руку с метлой, - мое имя Адриано, мадонна, и я буду рад всячески вам служить.

+1

5

Идонее очень хотелось пойти самой, своими ногами, но маэстро так легко поднял ее на руки, так бережно прижал к себе, что она не осмелилась противиться и лишь склонила голову, прижимаясь щекой к его плечу, наслаждаясь своей способностью осязать кожей мягкость ткани его одежды и одновременно - твердость мускулов, которые она скрывала.
Яркий  свет утра, проникавший в этот час даже в затененный патио, едва не ослепил Идонею, поэтому девушка – да, теперь ее можно было так назвать, - сощурилась и на миг закрыла глаза, привыкая к нему. А когда вновь распахнула ресницы, то увидела перед собой смущенного парнишку с метлой в руках, которому маэстро Джованни довольно сурово растолковал, что произошло и как к этому относиться. Оказывается, ее творец умеет быть и таким: жестким и холодным, точно сам сделан из мрамора… Идонея не знала, как ответить на вопрос Адриано, поэтому вначале растерянно взглянула на Рестанио, словно ожидая его подсказки. Но маэстро молчал, и тогда девушка решила, что не будет ложью сказать все, как есть на самом деле.
- Я родилась неподалеку от Каррары, на самом берегу моря, добрый юноша, - проговорила она и улыбнулась Адриано. Ей вообще понравилось улыбаться, было что-то приятное в этом незатейливом действии. И было любопытно наблюдать, какое впечатление оно производит на тех, кому Идонея улыбается. Так, мальчишка отчего-то мгновенно покраснел и опустил глаза. Лица Джованни девушка не видела, но он не дал им с Адриано продолжить разговора, а просто молча понес ее дальше. Вскоре они вновь вошли в дом, и уже там  он позволил ей, наконец, ступать по полу самой. Это было настоящее удовольствие! Еще одним удовольствием было говорить. И Идонея без умолку болтала, расспрашивая Джованни о назначении всякого предмета, который попадался ей на глаза, а он терпеливо отвечал на вопросы. Дом маэстро очень понравился ей: большой, светлый, но… довольно холодный. А может, все дело в том, что из одежды на Идонее теперь была лишь легкая камиза, в которой ее изваяли, «ожившая» вместе со своей обладательницей. Так она узнала еще одно новое чувство – холода, выяснив, что не все человеческие ощущения бывают приятны. Однако говорить об этом Джованни стеснялась, не зная, как он к этому отнесется, вдруг, станет разговаривать так же, как с Андриано?

+1

6

Хлопнула тяжелая дверь за мастером Джованни, скрывшимся в доме со своей драгоцоненной ношей, а Адриано так и стоял во дворе, глядя вслед  учителю.  Щеки его горели, а в голове эхом звучали слова девицы: «Из Карары».
«Может родственница маэстро? – не заметить сходства между покойной дочкой Рестанио и Идонеей Адриано  не мог, но как любой человек искал, и умел находить приемлемые объяснения даже самым невероятным вещам.  Может и не дала судьба юноше  возможности носить благородное имя, но сообразительностью не обделила.  Оставив метлу у стены мастерской, ученик заглянул в открытую дверь, и охнул – пьедестал, на котором стояла скульптура, был пуст. Если бы мастер в чувствах разбил статую – остались бы осколки, но все выглядело так, словно  прекрасная Идонея сошла со своего пьедестала.
Заперев мастерскую, как обычно это делал Рестанио, ученик  решил молчать об увиденном, а коли спросит кто, отвечать – так, мол, и так, решил  маэстро Джованни жениться снова. А что невеста его  похожа на покойную дочь, так то – родственница из Каррары. Такая вот прихоть природы.
Сам же Джованни менее всего был обеспокоен тем, какие пересуды может вызвать появление в его доме девушки.  Очарованный безыскусным любопытством  Идонеи ко всему, он охотно отвечал на многочисленные вопросы,  дивясь тому, с какой жадностью она впитывала сведения о мире, где ей теперь предстояло жить.
Проведя девушку в давно пустующую комнату, которую прислуга, однако держала в том же порядке, что и покои хозяина и его сестры, Джованни кротко улыбнулся, пояснив:
- Пока мы не обвенчаны, ты будешь жить здесь, - и уже понимая, что Идонее нужно услышать названия окружающих вещей, пояснил, указывая на сундуки, резные кресла, полки названия предметов.
Кровать в этой комнате была не такой большой, как в спальне мессера Джованни, но все же занимала значительную часть комнаты.  На миг, при взгляде на покрывало, расшитое дочерью, у Джованни сжалось сердце.  Но грусть и боль утраты, пришедшие вдруг, истаяли без следа, едва темные глаза мужчины встретились с ясным, невинным взглядом  Идонеи. И подумалось скульптору, что в свой первый день на земле, эта девушка  более чиста и невинна, чем Ева,  в первые мгновения после своего сотворения.
- Ты еще не проголодалась? – ласково спросил Рестанио, - тебе придется узнать и голод и удовольствие, которое дарит вкус хорошей еды, и опьянение, и…
Он с трудом сдерживал желание сжать в объятьях это, просвечивающее сквозь тонкую ткань сорочки тело, смять поцелуем эти свежие губы,  бросить девушку  на кровать, чтобы  мгновением позже накрыть ее своим телом,  присвоить ее себе раз и навсегда. Но понимал, что напугав, или причинив боль Идонее, только оттолкнет ее от себя.
- .. страсть, - переведя дыхание, закончил мужчина фразу, отвернулся, чтобы не поддаваться искусу, и, подойдя к одному из сундуков, вынул оттуда светло-лазоревое платье, которое  его маленькая Челесте так ни разу и не надела.  Платье было довольно простое,  с высоким вырезом, украшенное скромной, но изящной вышивкой – шилось для посещения мессы и выходов в город.
- Примерь, - протянул он наряд девушке, с интересом  и любопытством следя за ее действиями.

0

7

Идонея не без внутреннего волнения взяла в руки наряд из тяжелого венецианского шелка и взглянула на маэстро Джованни немного растерянно.   И дело было не в том, что платье покойной Челесте не пришлось ей по вкусу, ведь воплотившись в земную женщину, мраморная статуя приобрела и всякие полагающиеся им слабости, среди них, разумеется, стремление к украшению себя, в том числе – и при помощи одежды. Бережно разложив платье на кровати, она устроилась рядом и некоторое время восхищенно рассматривала подарок своего маэстро, несколько раз провела ладошкой по прохладной гладкой ткани, из которой было сшито это великолепное в своей скромности  платье, аккуратно подергала за шелковый шнурок, которым затягивался лиф.
- Оно очень нравится мне, - проговорила Идонея, вновь оборачиваясь к Рестанио, который все еще наблюдал за ее действиями со стороны, не вмешиваясь. -  И я его, пожалуй, надену!
Но одно дело сказать, а другое – исполнить сказанное. Будучи мраморным изваянием, Идонея потребности в одежде не имела. Поэтому совершенно не знала, как нужно ее носить. Кроме того, она, в самом деле, была во многом подобна праматери Еве до грехопадения. И в своей чистоте не ведала чувства стыда. Поэтому, вновь легко поднявшись на ноги, нисколько не смущаясь присутствием в комнате маэстро Джованни, в мгновение ока сбросила с себя легкую камизу, которую посчитала лишней в своем будущем облачении и, оставшись совсем нагишом, стала предпринимать попытки натянуть на себя узкое в лифе платье. С трудом, но ей удалось это сделать. Но вот справиться со шнуровкой на нем – увы, было выше возможностей, точно так же, как и с тем, чтобы пристегнуть широкие, украшенные драпировкой, рукава. Вероятно, Идонея теперь чем-то напоминала самую утонченную патрицианку, которая никогда бы не смогла одеться без помощи прислуги. Наверное, с минуту она честно пыталась разобраться с хитрой конструкцией самостоятельно, но потом сдалась и подошла к Рестанио:
- Я такая бестолковая! – горестно вздохнула она, по-прежнему переживая главным образом это, а не то, что мужчина видит ее полуодетой. И не было в том ни грана кокетства, ибо Идонее оно, равно, как и девичий стыд, было неведомо. – Кажется, я не смогу справиться без твоей помощи даже с этим, Джованни. А потом ты еще объяснишь мне, что такое «голод», «опьянение» и «страсть».  А еще, я очень хочу знать, что означает «обвенчаться»?

Отредактировано Idonea (25.01.2011 03:46:44)

+1

8

Сложив руки на груди и склонив голову к правому плечу, скульптор с улыбкой наблюдал за тем, как искренне Идонея радуется подарку.   Взгляд мастера прошелся  по изгибам девичьего тела,   задержавшись на высокой  груди, прежде скрытой  рубашкой,  и в который раз сердце скульптора наполнило чувство гордости за собственное творение, но к нему примешалась непрошенная горечь осознания, что даровав каменной деве жизнь, он обрек ее на неизбежную смерть.
О смерти Идонея не знала так же как о голоде и страсти. И рано или поздно ей придется столкнуться с печальным фактом бренности.   Но Джованни не дал этим мыслям захватить себя.  Потрепал ласково по щеке, подошедшую  с просьбой о помощи девушку,  и привлек ее к себе, сминая ладонями тяжелый шелк, подола, который нетерпеливо потянул вверх, открывая ноги Идонеи, и сообщая ей с мягким смешком один незатейливый секрет женского туалета: 
- Рубашку  снимать не стоило, душа моя, платье надевается поверх. Как же много тебе нужно узнать, - вздохнул он, стягивая с Идонеи платье, -  Я подыщу тебе служанку, которая обучит тебя всему, что должно знать девице.
Поддаться искушению  утолить собственную похоть, подчинив это, не ведающее собственной красоты, создание стало бы поступком недостойным. Рестанио сотворил ее тело, сделав Идонею столь совершенной, сколь не смогла бы быть  ни одна рожденная от земной матери, женщина и он же должен слепить теперь ее характер, ум – завершить начатое, создав, наконец,  ту женщину, которую любил, о которой мечтал. Мастер понимал, что пройдет не один день, что ему потребуется немало терпения – держаться достойно рядом с девушкой, которая  буквально  создана для любви. Но не замыкать же Идонею в спальне, оставив в полуживотном неведении, чтобы предаваться с ней только плотским утехам?  А избавлять любознательную девицу от невежества следовало прямо сейчас, отвечая  на ее вопросы.
- Когда мужчина и женщина хотят быть вместе до гробовой доски, они заявляют об этом перед Богом и людьми, и дают друг другу обеты в любви и верности – это и есть венчание, - вдаваться в детали обряда, скульптор не стал,  готовясь мысленно уже к вопросам о том, что такое Бог, и верность, - рубашку свою  надень, - голос дрогнул, - а после я помогу  тебе с платьем,  да пойдем обедать.

0

9

Мимолетное прикосновение к коже щеки было так приятно Идонее, что она невольно потянулась за теплыми пальцами Рестанио, словно ласкающийся котенок к руке своего хозяина. Ведь умение в полной мере ощущать было даровано ей совсем недавно. И теперь она, словно одержимый страстью коллекционировать, жадно собирала эти ощущения: тепла, холода, прохладной скользкости ткани, запечатлевая их в своей чувственной памяти.
После слов маэстро, что не стоило снимать нижней рубашки, Идонея лишь пожала плечами, удивляясь странному обычаю людей натягивать на себя так много ткани, но безропотно выполнила пожелание Джованни, который, как и обещал, затем помог ей завершить облачение. Был притом довольно немногословен, но Идонея уже заметила в нем эту черту, поэтому пока больше не приставала с вопросами, хотя их количество увеличивалось после всякого очередного объяснения маэстро, подобно головам у мифического чудовища, когда вместо одной отрубленной вырастает сразу десять.
В роли служанки, меж тем, мэтр Джованни оказался удивительно ловок. И, не будь Идонея  в недавнем прошлом бесхитростным и неискушенным  изваянием, уж непременно бы спросила, откуда это у него, мужчины, такие хорошо выработанные навыки обращения со всеми хитростями дамского наряда. Ей же теперь хотелось совсем другого. Еще стоя на помосте в мастерской, иногда, когда холст, которым ее накрывали, ложился так, чтобы была возможность что-то из-под него видеть, Идонея наблюдала, как один из учеников маэстро Джованни приходит туда поздними вечерами, да не один, а с той конопатой толстушкой, что убиралась здесь обычно. Впрочем, приходила девушка туда и с другими учениками… Чем занимались они, Идонея не понимала, но видела, что, кажется, им это нравится. Но сначала обычно целовались. И совсем не так, как целовал ее еще тогда маэстро, благоговейно касаясь губами каменного чела и ланит. И теперь, чтобы отблагодарить Джованни за помощь и терпение, которые он до сих пор к ней проявлял, Идонее вдруг захотелось поцеловать его так, как она видела. Поэтому, когда последний шнурок на ее платье был затянут должным образом, она привстала на цыпочки, обняла маэстро за плечи, как делала та конопатая, и прижалась губами к его губам.
- Ты очень добрый, Джованни, - проговорила девушка, которой пока с трудом удавалось  высказывать свои мысли более развернуто. – И я люблю тебя. А теперь пойдем обедать.

0

10

Вот и превратилась Идонея из девушки-мечты, воздушной, тонкой, сказочной в  приличного вида девицу, словно всю жизнь прожившую в Неаполе.   Джованни удовлетворенно улыбнулся, окинув ее критичным взглядом и отмечая, сколь очаровательно в своей чистоте наивное и невинное выражение лица  Идонеи.   Добрым себя Рестанио не считал,  но все же слова девушки доставили ему удовольствие,  а вот ответить ей мужчина не успел.
Губы  Идонеи, дарили отнюдь не поцелуй  признательности за доброту. Джованни  позволил девушке целовать себя совсем не долго – только губы ее стали чуть требовательнее,  как мужчина резко, даже грубовато  перехватил инициативу.  Ладонь его легла на затылок маленькой проказницы,  не давая теперь Идонее отстраниться, другая же рука, обнимая  девушку за талию, вынуждала юную особу прижаться к мужчине.   Раз  уж  девица  вознамерилась научиться получать удовольствие от такой забавы прямо сейчас.
Обед мог бы и подождать.
Но вот сестрица маэстро Рестанио – монна Орсина ждать  не любила. Узнав из скомканного рассказа долговязого остолопа,  которого по недоразумению мастер считал одним из лучших своих учеников, что братец ее приволок в дом какую-то полуголую девицу, с которой верно назабавлялся   в мастерской и, не удовлетворившись этим на руках, как следовало из рассказа Адриано, принес в дом. Лепет про родственницу из Каррары Орсина пресекла на  корню, заявив, что не было у них отродясь родственников в Карраре, и, кликнув служанку – рыжую хохотушку  Росину,  отправилась  до спальни брата, чтобы высказать ему все, что думает.
После того как Джованни, овдовев, позволил сестре вести дом,  Орсина  считала себя полновластной хозяйкой и потому не видела необходимости  днем стучаться в комнату брата.
Спальня Джованни была пуста. Орсина, может, и не подумала бы идти в комнату племянницы, если бы не служанка, которой послышались звуки разговора.
И вот в тот самый момент, когда Джованни, сжимая в объятьях беззастенчиво наслаждался вкусом губ своей Идонеи, дверь в комнату распахнулась и на пороге появились две женщины.
- Нет, ну посмотрите на него, - всплеснула руками монна Орсина, - почтенный человек уже, а туда же… девицу в дом притащил...  Только не надо мне рассказывать про то, что это натурщица и несчастная сиротка, которую ты решил приютить…
Резкий голос женщины резанул по слуху Джованни и он, в очередной раз подумав о том, что если бы  кузина его побольше молчала в присутствии других людей, то не отпугнула бы от себя тех немногих  кавалеров, которые присматривались к ней лет двадцать назад.
-  Сестра, - голос  Рестанио утратил ту нежность, что была адресована Идонее, и  хотя мастер по прежнему обнимал девушку,  жест его стал более защитническим, нежели ласковым, - попридержи язык свой и ступай вниз я после все расскажу. А ты Росина, - пышнотелая служанка, тщетно пытавшаяся укрыться  за спиной сухой, как щепка женщины  испуганно глянула на хозяина, пробормотав обычное в таких случаях изъявление готовности услужить:
- Да, мессер Джованни?
- С сегодняшнего дня будешь неотлучно находится подле невесты моей, - обхватив руками плечи девушки, Джованни мягко развернул ее лицом к женщинам,  и назвал  по имени, - Идонеи.  Помогать ей во всем, объяснять, коли что спросит, и ни в коем случае ни на минуту не оставлять ее одну. Поняла?
Росина поправив выбившуюся из под каля, скрывавшего медного оттенка кудряшки,  прядь  и расплылась в сияющей улыбке, обнажившей немного неровные зубы.
- С радостью мессер Джованни! – глаза же девушки с любопытством обращены были на лицо своей новой хозяйки.  Росина  жила в доме скульптора чуть более двух месяцев,  и потому  не могла понять причину молчаливого замешательства  монны  Орсины, у которой под языком было столько репейных шишек, что хватило бы на каждую кумушку в округе, да еще осталось бы. Орсина же буквально потеряла дар речи, уставившись на точеное лицо девицы, которую брат назвал  невестой.
Женщина открыла рот, явно желая что-то сказать, глотнула воздуха, словно  судак, снятый рыбаком с крючка, закатила глаза и повалилась на бок.  То ли расторопности Росине не хватило, то ли нарочно, имея зуб на хозяйку, от которой рыжей доставались и брань и побои,  девка не успела подхватить упавшую и та, ударившись об пол наделала изрядно шуму.
- Эта добрая женщина, - с мрачной усмешкой проговорил скульптор, представляя  Идонее будущую родственницу, - моя сестра Орсина, она довольно сварлива, так что будет лучше, если видеться вы будете как можно меньше.

+1

11

И, словно бы ни одной косточки не осталось в теле Идонеи, и без того гибком и податливом, когда Рестанио обнял ее крепко, прижимая к своей груди. Губы его были мягкими, но, целуя ее, Джованни требовал, а не просил. И, хоть не понимала пока Идонея его желаний, готова была дать все, что он захочет, ибо волей того, кто вдохнул в нее жизнь, была, явно во искушение своему создателю, воплощена в тело женщины страстной и горячей. Чья врожденная способность повелевать  мужскими сердцами тем сильнее, что вовсе не осознается самой властительницей. Вот и нынче, кажется, готов был совсем утратить скромность маэстро Джованни, да только – к добру ли, к худу ли, - помешали этим двоим  другие двое. А именно, две внезапно явившиеся на пороге бывшей опочивальни Челесте женщины. И одна из них резким, сварливым голосом начала без стеснения отчитывать Рестанио, взгляд которого, минуту назад туманившийся от страсти, вновь стал ясен и жесток, а голос сух и утратил бархатистые нотки, так ласкавшие слух той, которую  по-прежнему прижимал к себе, словно стремясь укрыть, спрятать за своей спиной от всего мира. Идонея же от неприятного, скрежещущего голоса старухи и вовсе растерялась, уткнувшись лицом  в плечо мужчины. Но, когда его волей оказалась развернута к вошедшим, то вновь могла наблюдать уже знакомую картину, когда всякий, кто ее видит, отчего-то пугается. «Неужто, так я уродлива?» - с горечью подумала бедная девушка, которая никогда еще не видела своего отражение нигде, кроме, как в восхищенном взоре маэстро. И было бы ей того достаточно, но только понять хотелось, что же все-таки не так? Тем временем, злая старуха Орсина -  как поняла Идонея, это было ее имя, а кто такая «сестра», она не ведала, -  присмотрелась к ней,  прищурив подслеповатые колючие глазки, вдруг как-то странно крякнула и принялась неграциозно заваливаться на пол, разевая при этом рот. Однако ни маэстро Джованни, к которому девушка тотчас же обернулась испуганно, не зная, как себя вести, ни Росину, которая, если о чем и догадалась, ибо была далеко не дура, хоть многим так и не казалось, произошедшее явно не смущало. Затем, что никто из них не бросился поднимать зловредную монну с пола. Впрочем, опомнилась она быстро, да и встала сама с неожиданным для столь массивного тела проворством. А как встала, так и попятилась куда-то от порога комнаты, осеняя себя крестным знамением и нашептывая «грех-то, грех-то какой», вперемешку со словами молитвы. Отчего остальным участникам сцены стало ясно, что усугублять творящееся вокруг непотребство собственным грехом чревоугодия набожная монна Орсина  нынче не станет. А значит, пожелание Джованни держаться от нее подальше, во всяком случае, сегодня представлялось вполне исполнимым для Идонеи, стремящейся во всем ему угождать. Росину же она тоже  отпустила, не зная, чем пока  занять выделенную ей прислугу. И нахальная девчонка, убегая, даже позволила себе подмигнуть своей новой хозяйке. Что касается самих Джованни и Идонеи, то они, наконец, отправились в трапезную комнату, чтобы пообедать.
Устроившись на краешке высокого резного стула, девушка робко и растерянно взирала на расставленные по всему столу яства, не зная, что ей со всем этим делать. Надо было выбрать себе что-то, но – что? Внимание ее привлекла ваза, где, среди прочих, лежал яркий округлый плод, немного похожий на шар закатного солнца, которое заглядывало в вечерний час в мастерскую Рестанио. Идонея протянула руку, взяла его, и поднесла к лицу, с любопытством разглядывая пористую кожуру и вдыхая резкий свежий аромат. Потом подкинула аккуратно в руке, поймала и положила на скатерть рядом со своими столовыми приборами, с улыбкой обращая свой взор на Джованни:
- Мне нравится это. Покажи, как его едят?

0

12

С момента, как холодный мрамор рук и лица, порозовел, потеплел и ожившая девушка,  шагнула с подставки на пол мастерской, прошло совсем немного времени, а Джованни, спокойно любуясь нежными чертами удивительно правильного лица своего творения, чувствовал, будто знал  Идонею всю свою жизнь.  Пожалуй, будь он в годах Адриано, то позабыл бы о приличиях, и увлек девушку под сень кипарисов в сад, где некогда звучал смех его дочери - любоваться цветами, да  говорить о любви.  Что влюбленным потребности тела, такие как еда и питье, они живы лишь одним желанием?
Но Рестанио был почти вдове старше своего ученика, и всегда находил смешными сатирами ровесников, которые, увлекшись озорным взглядом юной красотки, превращались в  похотливых сатиров, скача вокруг красоток, подобно безусым юнцам.   Он просто наслаждался близостью девушки, звуком ее голоса, простотой ее вопросов и безыскусностью поведения, в котором была своя, природная грация, не отшлифованная  познаниями о манерах и пристойностях. 
Джованни отослал служанку, обычно прислуживавшую за трапезой, чтобы незанние или неумение Идонеи не бросились в глаза стороннему человеку.  И  усадив девушку за стол,  рассказывал ей спокойно, как надлежит вести себя за столом, для чего надобны салфетки,  полоскательница для рук,  ножи, тарелки, ложки.
Он уже собирался разделать каплуна, чтобы предложить девушке попробовать мяса, как внимание той привлек апельсин, которым она, забавляясь, принялась играть.
- Это апельсин, - улыбнулся  скульптор, и, взяв фрукт, ножом стал срезать с него кожицу,  работая лезвием довольно точно, так что шкурка, ровной спиралью вилась под его рукой, не обрываясь, пока Джованни не очистил весь фрукт.
«Вот ведь могу я по-прежнему ловко держать в руках нож, и рука и глаз меня не подводят, - подумалось ему, - неужели  ж молоток  и зубило не смогу держать?»
Разломив пополам  апельсин, одну половинку Рестанио положил на стол, поверх сломавшихся под тяжестью половинки плода обрезков цедры,  от второй же отломил одну дольку и поднес ее к губам девушки, и, понизив голос шепнул:
- Пробуй, душа моя, этот плод считался некогда плодом невинности  и вкус его  - одновременно и сладость неведения и горечь неутоленного любопытства, рожденного от желаний плоти.

+2

13

- А-пель-син, - по слогам повторила за ним Идонея, словно бы пробуя на вкус уже само это слово, а потом поднялась со своего места и стала за плечом Джованни, с любопытством наблюдая, как ловко он орудует ножом, срезая тонкую спираль кожуры с протянутого ею плода. Когда он закончил свою работу и протянул ей дольку, девушка доверчиво взяла ее, ощущая, как насыщенны кисло-сладкий вкус распространяется во рту, а потом  слизнула с пальцев маэстро, не успевшего еще убрать от ее лица руку, капли сока, которые стекали по ним, и улыбнулась Рестанио. – Вкусно! Дай мне еще!
Почти детская капризная интонация в ее голосе была, верно, немного забавна. Но Джованни еще ни разу ни в чем не отказал ей, поэтому Идонея не сомневалась, что не станет перечить и теперь. Когда с апельсином было покончено, девушка отведала и других кушаний, которые советовал ей Рестанио, всякий раз засыпая его миллионом новых вопросов. Выпила и вина, разумеется, разбавленного водой. Но то ли раствор был крепок, то ли Идонея слишком неискушенной в винопитии, вскоре она ощутила себя немного странно. Это было похоже на самый первый момент после того, как она ожила, ибо ноги вдруг вновь стали держать Идонею некрепко, голова кружиться, а взгляд слегка туманиться. Она даже испугалась – не закончилось ли волшебство, не придется ли ей вновь сделаться куском бездушного камня тогда, когда она только начала понимать, что означает быть живой. Но нет, страх вскоре прошел, а вместе с ним – и некоторая робость, от которой она не могла отделаться в присутствии маэстро Джованни. Поэтому Идонея вдруг вновь подошла к мужчине, забрала зачем-то именно его нож, хотя был у нее и собственный, разумеется, а потом взяла еще апельсин – бог весть, чем полюбились ей эти плоды, - и стала чистить его точно так же, как недавно это делал Рестанио. Вернее, пытаться делать так же, ибо выходило не так красиво. А потом острое лезвие и вовсе соскочило, довольно глубоко вонзаясь в тонкий девичий пальчик. Идонея, охнув, выронила апельсин и нож, жалобно звякнувший при ударе о каменный пол,  и несколько мгновений смотрела, как капли крови, одна за одной, вытекают из пореза, падая и разбиваясь алыми кляксами рядом со злополучным столовым прибором. А потом вдруг резко побледнела, вновь делаясь похожей на себя до того, как стала живой, и опустилась на пол без чувств…

+2

14

Видя старания Идонеи очистить ноздреватую шкурку с плода, Джованни, однако, не стал пояснять, что мало просто надрезать мездру, снимая лезвием – так снимется только верхняя часть, а желтовато-белая горькая мездра останется на дольках. Нужно было, надрезав одновременно чуть тянуть ножом шкурку, заставляя отставать от плода. Но это, как и множество простейших человеческих умений должно было открыться Идонее само, со временем,  отмерянным не в днях, но в очищенных апельсинах. И скульптор оказал бы своему творению дурную услугу,  бросившись делать все за нее. И  порез, причиненный девушкой самой себе, был вполне  закономерен. Рестанио  не подумал о том, как отреагирует  рожденная из мрамора, которому не ведомы ощущения, девушка на боль, потому и немного замешкался, едва успел, вскочив, подхватить Идонею,  которая, испугавшись вида собственной крови, потеряла сознание.
Подивился восхищаясь тому, сколь по-человечески хрупкой стала мраморная скульптура,   и перенес Идонею на лавку у окна, где обычно устраивались музыканты, когда в доме бывали праздники и в трапезной угощали гостей.
А праздников не было давно.
Капли крови маленькими кляксами отметили дорожку от стола до лавки.  Рестанио   чуть поморщился, заметив, что несколько пятнышек оказалось и на светлом подоле платья, но это были мелочи.
Опустившись на одно колено подле скамьи, он поднял руку с кровоточащим пальцем, и  снял с подушечки губами набухшую до размеров гранатового зерна, каплю.
Порез был пустяковый. Дышала Идонея  ровно, и скульптор, хоть и был обеспокоен,  кликнул, поднимаясь на ноги служанку, велев принести  быстро перо, да огня.
Росина, заглянувшая в дверь, кивнула, чуть побледнев при виде бесчувственной хозяйки и мгновенно исчезла, чтобы возвратиться через  пару минут с пером,  явно принадлежащем  еще поутру  тому самому  каплуну,  косточки которого сейчас  горкой возвышались на  тарелке, и зажженной свечой.
Подпалив кончик пера,  служанка поднесла его к лицу бесчувственной Идонеии ровно настолько, чтобы едкий неприятный дым коснулся нежных ноздрей, и с  укором пробормотала, увидев кровь на полу:
- Что ж, вы, мессер Джованни не досмотрели-то за невестой, - сунула скульптору перо, задула свечу, которую поставила, чтобы не мешалась, под лавку, и выхватив салфетку, заправленную за передник, взялась останавливать кровь из раненного пальца, беспокоясь больше о том, чтобы, очнувшись, девица не увидела ее снова. Ну а тряпица на руке – эка невидаль. Через четверть часа можно и убрать.

+2

15

Отвратительный запах  резко ударил в нос и буквально выдернул из призрачного мира на границе яви и сна девушку, столь внезапно обнаружившую в себе такой обычный человеческий страх перед видом крови. Идонея широко распахнула ресницы и непонимающе уставилась на Росину, тычущую ей в лицо подпаленным пером, потом поморщилась и со стоном оттолкнула мерзкий предмет прочь.  Перед глазами ее все еще кружилось, в ушах шумело, а на по-прежнему бледном челе выступил холодный пот.  Тем временем, чтобы облегчить хозяйке вдох, Росина принялась решительно развязывать узлы шнуровки лифа, что было, в самом деле, вовсе нелишне. Ибо, как только непривычно тесные объятия одежды несколько ослабели, Идонея смогла глубоко вздохнуть и мгновенно почувствовала себя гораздо лучше.
- Что со мной случилось? – спросила она Росину, которая, убедившись, что оно больше не нужно, тотчас и вышвырнула перо в распахнутое настежь окно.
- Вестимое дело, обморок, - пожала та плечами, деловито поправляя только что наложенную на палец повязку. – Всего-то, мона, поранили пальчик, да и сомлели! Пустяк – тьфу!
«Ох, уж эти девицы благородного происхождения: каплю крови увидала – и сразу чувств лишилась, - подумала она, меж тем, про себя. – А в первую ночь после венчания, что ли, тоже в обморок хлопнется, когда мессер к ней в спальню заявится? Ну, коль дотерпит с тем визитом  до венчания, конечно…»
Однако вслух, разумеется, ничего подобного не сказала, а вместо того повернулась к маэстро Джованни с лучезарной улыбкой и проговорила:
- Ну, вот, теперь с невестой вашей, синьор, все хорошо. Да только все одно, лучше будет, если полежит она немного теперь не на жесткой лавке, а на постели своей. Так что отнесли бы вы ее в спальню, а я следом прибегу, как только мяты для моны Идонеи заварю, очень дурноту хорошо прогоняет. Мамаша моя, когда сестру младшую носила, все, помню, просила мяту заваривать – от тошноты ей помогало… ой! – тут Росина, наконец, опомнилась, потупилась и почтительно поклонилась. – Простите меня, мессер! Вечно я ерунду несу, не дал бог ума, зато язык подвесил не в меру длинный! Ох, как бы он до греха однажды не довел! – вздохнула она с тщательно выверенным раскаянием.

0

16

К женской болтливости скульптор относился так же спокойно, как к ветру -пусть себе дует, облака носит, да листвой деревьев играет. Так и девка могла болтать, сколь вздумается. Хотел бы Рестанию молчунью, так подыскал бы немую служанку, а то, что Росина порой в сердцах говорила о тайных делишках учеников, или, разобиженная, упоминала как повариха  тайком пыталась припрятать   меру орехов, или кусок полотна – было  даже на руку хозяевам. Джованни полагал, что Росина  в своей простоте была чрезмерно открыта, воровства за ней замечено не было, и как человек опытный, повидавший жизнь и людей, Рестанио  не сомневался, что если прикипит девка к хозяйке своей – так верней собаки служить будет.  Потому сейчас незатейливые советы служанки выслушал без особого внимания, кивнул нетерпеливо и поднял  на руки бесценную свою Идонею. 
Не выдержал – прижался  губами к виску,  девушки, со странным ликованием ощутив, как тукает кровь в тонкой жилке под  нежной кожей.
Росина невольно заулыбалась этой сцене и поспешила открыть дверь из трапезной, чтобы хозяин мог беспрепятственно выйти.
Джованни  отнес девушку в ту комнату же комнату,  где ей предстояло жить, уложил на кровать, словно больную и сел рядом. Взял  девушку за руку, залюбовавшись на миг идеально выверенной формой ногтей и изяществом пальцев.  Он  отчетливо помнил, как  любовно вырезал из мрамора эту руку,  осторожно, бережно лаская каждый палец.  Поденся к губам руку девушки, Рестанио осторожно коснулся губами  основания ладони. Следующий же поцелуй пришелся чуть ниже – в запястье.
- Ты не представляешь, душа моя, - негромко проговорил он, взглянув в глаза девушки, - как тяжело мне видеть твою боль. Будь осторожна впредь,  что  же до ран. Этот порез будет тебе предупреждением и советом  беречься в будущем всего, что может причинить тебе вред.

0

17

- А разве что-то может угрожать мне, маэстро? – в голосе девушки, которая успела уже окончательно прийти в себя, звучало неподдельное удивление. –  Я здесь почти никого не знаю, но ведь, если я никому не делаю вреда, то никто и мне не станет отвечать тем же, разве не так?
Пока Рестанио раздумывал над ответом на очередной «простой» вопрос Идонеи, сама она успела высвободить свою ладонь из руки мужчины, сидящего рядом с нею, и теперь сама уже разглядывала тонкую, багровую от запекшейся крови, линию пореза на пальце. Прикосновение к этому месту все еще вызывало неприятные ощущения. Оказывается, иногда, чтобы узнать что-то новое, приходится пройти через боль! От дальнейших философских размышлений, впервые посетивших ее разум, Идонею, впрочем, отвлек луч закатного солнца, заглянувший в открытое окно, словно бы для того, чтобы проверить, все ли здесь в порядке, медленно продвигаясь, сообразно движению дневного светила к горизонту, выхватывая своим теплым золотистым светом все новые участки комнаты. Наблюдать за этой игрой света и тени было очень занимательно. И некоторое время Идонея делала это, молча, любуясь эфемерным танцем мельчайших пылинок, в другое время в воздухе незаметных. А потом луч подполз и к Рестанио, добавляя его четкому и даже чуть жесткому профилю мягкости, а кончикам темных волос и ресниц сообщая немного теплого сияния.
- Ты такой красивый! – и вновь в тихом возгласе девушки не было ни капли неискренности. Она поднесла ладонь к лицу Рестанио и легко очертила пальцами контур его скулы, коснулась губ, словно желая собрать с них частички той волшебной «пыли», что придавали это сияние. – А я? Скажи, Джованни, красива ли я? Отчего люди так странно на меня смотрят? Почему меня испугалась мона Орсина? Разве во мне что-то необычно?

+1

18

Творец всегда находится в тени своей творений,  когда они хороши.  Люди не ждут увидеть красивое в лице человека, созидающего красоту, а посему их взоры обычно ласкают равнодушный мрамор,  который обрел благодаря мастеру новую, отличную от природной, форму. Так любовались Идонеей те, кому посчастливилось видеть статую. Джованни  тонко, печально усмехнулся наивному  признанию обладательницы божественно прекрасного лица, и покачал головой, но не стал разуверять  девушку.
Невинное прикосновение Идонеи  ожгло кожу, а когда  подушечки девичьих пальцев  коснулись губ, Рестанио не выдержал,  удержал руку своей, целуя нежно, интимно в центр ладони, и хотел шепнуть уже, что любит ее и будет любить до скончания дней своих, а после – до дня Страшного суда, но осекся, вспомнив шепот гения, прихотью которого свершилось чудо перевоплощения мраморной статуи в живую девушку.
- Ты более чем красива,  душа моя, - признался он, - ты совершенна, а людей чужое совершенство не оставляет равнодушными. Одни возводят его на пьедестал и преклоняются в восхищении, другие, злые сердцем норовят очернить и уничтожить,  чтобы увериться в том, что не может быть на земле истинного совершенства, в чем бы оно ни заключалось, в красоте ли,  в уме, в мастерстве.  А ты не просто красива, ты – воплощение чуда. В нашем мире не оживают скульптуры, так что это было очень необычно для моей сестры.
Джованни  сжал руки девушки в своих, и с теплом и нежностью посмотрел на нее, а после, отпустив ладони своего ожившего творения,  поднялся с явной неохотой, произнеся:
- Я готов быть с тобою вечность, но  тебе нужно отдохнуть, а меня ждут  некоторые дела, нужно написать письмо, да собрать учеников. После же, я непременно загляну к тебе.
Надобно было научить Идонею молитвам, объяснить ей в чем состоит почитание Господа и сына его Иисуса, и думая об этом, Рестанио предвкушал долгие и не простые беседы,  но видел в этом массу плюсов. Подарок гения был больше чем  красивой женщиной с лицом , более совершенным, чем было у Челесте.  Он понимал, что сознание Идонеи  подобно чистому листу, и он способен вылепить его, как ему заблагорассудится, не знающая сомнений девушка безропотно примет на веру все сказанное. Главное, чтобы с другими она говорила как можно меньше, пока формируется ее представление о мире, людях, о жизни, удовольствиях и горестях.

Правда становится зримой -2

Отредактировано Giovanni Restanio (03.02.2011 09:17:52)

+1


Вы здесь » Il Novellino » Minuta » "Правда становится зримой" - 1